Лекарь Империи 24 - Александр Лиманский

— Я решаю, что мне отдавать!

— А я решаю, что мне брать. Я лекарь. Я не плачу одним больным за другого.

— Я тебе не больной!

— Ты мне друг. Тем более не плачу.

Фырк замолчал. Он сидел у меня в ладони, маленький, взъерошенный, с сорванным за ночь голосом, и смотрел на меня снизу так, как не смотрел никогда.

— В Муроме твоя жена носит твоего сына, — сказал он тихо. — Если ты ляжешь за этой дверью, кто ей скажет? Я? Я не пойду ей это говорить, двуногий. Я лучше лягу тут, рядом с тобой, вот и весь мой расчёт. Так что-либо мы идём с Искрой, либо не идёт никто.

— Мы идём как есть, — сказал я. — Прости.

— Дай хотя бы за Старейшинами слетаю… — сделал очередную попытку Фырк.

— Они не успеют.

Я поставил его обратно на плечо и сделал шаг в коридор.

Шага я не закончил. Фырк на плече сжался в комок, оттолкнулся всеми четырьмя лапами и прыгнул мне в грудь. Толчок был как от мяча, пущенного в упор, только толчок этот прошёл внутрь, сквозь рёбра, и плечо стало пустым.

— Фырк! — я ударил себя ладонью по груди, по рёбрам, как хлопают по карману, в котором что-то загорелось. — Фырк, куда⁈ Вылезай! Вылезай сейчас же, засранец, чтоб тебя!..

Внутри стало горячо.

Глава 18

Жар пошёл из середины груди, из точки под грудиной, ровным кругом во все стороны, в плечи, в руки до кончиков пальцев, вверх по шее, и вместе с жаром начал меняться мир. Сначала звук: я услышал собственное сердце, громко, как через стетоскоп, а следом, вторым слоем… Чужие сердца, много, ровный хор сердец по всему зданию, этаж за этажом вниз.

Потом цвет: аварийные плафоны в коридоре из мутно-оранжевых стали просто оранжевыми, ясными, у темноты появилась глубина и слои, и по этим слоям я видел теперь, где стена, где пустота за стеной, где проводка под штукатуркой.

Потом вернулся вес: как будто я не знал, что хожу неполным, а теперь мне вернули недостающее, и тело село на кости плотно, как садится по руке старая перчатка.

— Фырк! — заорал я во всё горло. — Чёрт! Фыы-ы-рк! Нее-ет!

Сердце ухнуло вниз и разбилось на мелкие кусочки. Но тут…

Из груди, спиной вперёд, ошалело выкарабкался комок.

Шерсть дыбом, глаза круглые, усы враскос. Он вывалился мне в подставленные ладони, сел и уставился на меня.

— Здесь я, здесь, не ори… — он помотал головой, приходя в себя. — Двуногий. У тебя там шар. Внутри, под рёбрами. Из света, большой, с меня размером. Я такого не видел ни в ком и никогда. Я сквозь него прошёл, насквозь. Я не хотел, он сам на дороге стоял, и он загорелся. Понимаешь? Я только прошёл, а он загорелся сам!

И я понял.

Всю ночь Искра моей матери шла через мои руки. Сорок с лишним долей, такт за тактом, из раны в ладони Лены, и на каждом такте я вёл её, держал, считал вслух. Что-то оседало.

Я думал, это усталость копится под грудиной, тяжесть и тяжесть, а это копилось другое. Она оставила след во мне, последняя доля её света осела в сыне, и следу не хватало только огня. Фырк прошёл сквозь него и стал огнём.

Сонар включился весь, без разгона, и коридор развернулся передо мной в контурах: Серебряный на ковре в тридцати метрах, живой, с оборванными нитями по всему телу.

Дальше, за распахнутыми створками, Лена, на ногах, с поднятой рукой, с контуром, сжатым в точку от усталости. Государь за столом, усталое сердце, ровный пульс.

И Радулов. Страшный, глубокий, и этот резерв собирался сейчас в одно, в удар, неспешно и обстоятельно, как собирают шприц.

— Успеваем, — сказал я Фырку и побежал.

Фырк на бегу взлетел мне на плечо и вцепился. Серебряного я миновал на полном ходу, крикнув ему «сейчас вернусь», порог кабинета взял прыжком, и Радулов начал поворачиваться ко мне, и удар, собранный для Лены, начал разворачиваться следом, а я не стал ждать, пока он довернёт.

Дозировать я не умел. Столько времени без Искры, а до того моя Искра была вдесятеро жиже, и я толкнул так, как толкает человек, впервые взявший в руки брандспойт. Это был просто импульс, энергия буквально рвалась из меня наружу.

Радулова снесло. Он врезался в простенок между окнами, с высоты человеческого роста осыпалась штукатурка, сорвался и грохнул рамой вниз портрет, и сильнейший маг Империи сполз по стене на паркет, оставив на штукатурке вмятину.

— Илья… — Лена качнулась мне навстречу.

— Стоишь, — сказал я. — Молодец. Теперь к Государю, за стол, и оберегай его, что бы здесь ни началось. Это приказ.

Она не стала спорить, сил на споры у неё не было, и отошла за стол, встав между креслом и комнатой. Государь посмотрел на меня через кабинет и коротко наклонил голову. Я уже разворачивался к дверям.

Серебряный лежал там же, лицом ко мне. Я упал рядом на колени, положил ладонь ему на шею и увидел Сонаром всё сразу: чужой приказ, всё ещё сидевший в его теле, ослаб после удара о стену, но держал, и нити, порванные на лестнице, срастались сами, медленно, на сутки работы.

Суток у нас не было. Я взялся и повёл, грубо, по-полевому, без анестезии: выжег остаток чужого приказа, как выжигают клеща, и стянул нити по всей длине, внахлёст, некрасиво, до первого госпиталя.

— Терпите, магистр.

— Терплю, — просипел Серебряный сквозь зубы. Пальцы его ожили, сжались в кулаки, разжались, он перевернулся на живот, встал на четвереньки, поднялся в рост, качнулся и устоял. На лице его, всегда закрытом, стояла теперь простая рабочая злость. — Благодарю. Тридцать лет я подписывал приговоры чужой рукой, Илья Григорьевич. Этот исполню своей.

— Теперь слушайте расклад, магистр, времени на второй раз не будет, — я говорил быстро, глядя, как у стены шевелится серая роба. — Моя Искра не боевая. Она лекарская, я драться ею не умею. Зато умею отдавать. Я встану за вами, положу руку на плечо и буду наполнять вас, ровно, сколько выдержу. Деритесь моей силой как своей. И второе: я вижу Сонаром. Всё, что он вам покажет, я увижу насквозь и буду вести голосом. Верьте голосу, не глазам.

— Принято, — Серебряный уже разворачивался к простенку. — Тридцать лет мечтал о таком ассистенте, Илья Григорьевич. Жаль, что по такому поводу.

У стены поднимался Радулов.

Он вставал медленно, держась за подоконник, на серой робе лежала белая пыль,