Лекарь Империи 24 - Александр Лиманский

— Сосуд загорелся, — сказал он. — Любопытно. Пустых сосудов не бывает, выходит, ошибся я, а не учебник… Ты пришёл говорить или драться, Илья? Спрашиваю, потому что времени у тебя мало в обоих случаях.

— Говорить. Два слова, ты их заслужил. Анна умерла. Сорок минут назад, на моём столе, в сознании, добровольно, под её собственной подписью. А Искра её роздана. Вся, до капли, в город, в сорок две тысячи твоих граф, и город сейчас дышит ею. Твоя перепись стёрта, отец. Стёрта её рукой.

— Анна, — сказал он.

На этом имени в глубине его контура прошёл сбой, я видел его Сонаром, короткий, как перебой в ровном пульсе, и мне показалось, что слова хватит.

Слова не хватило.

— Значит, зря я берёг её все эти годы, — сказал Радулов, и контур его встал обратно в ровный страшный ход. — Что ж. Тогда закончим без слов.

— Наполняю, — сказал я, и ладонь легла на плечо магистра. — Деритесь.

Кабинет исчез.

Мы стояли в стеклянном кубе, все, я, Серебряный, Лена у стола, которого не было, и стекло сжималось, стены шли внутрь со скрипом пресса, и воздух кончался, я чувствовал, как он кончается, лёгкие брали пустоту. Сонар говорил мне: ложь, стен нет, воздух есть, дыши. Тело говорило: умираем. Я выбрал Сонар, вдохнул пустоту, и пустота оказалась воздухом.

— Иллюзия! — крикнул я. — Магистр, стёкол нет! Он в четырёх шагах, у окна, чуть левее!

— Вижу, — Серебряный выбросил руку, и невидимый мне удар ушёл в сторону окна.

Куб лопнул. Мы стояли в кабинете, и портьера у окна догорала по кромке, срезанная ударом магистра, а Радулов стоял уже не у окна, у шкафа, и бил в ответ.

Дальше я перестал считать время.

Бой двух менталистов снаружи выглядит почти как тишина, я знал это по рассказам. Изнутри всё было иначе. Кабинет менялся рывками: то он был подвалом, серым, с лампой на шнуре, и под лампой стоял стул, и я знал, чей это подвал, потому что стоял передо мной человек, который его построил.

Я шёл сквозь подвал, повторяя себе, что пол под ногами паркетный. То кабинет становился ямой, чёрной, дышащей, и из ямы поднимался вой на такой ноте, что ныли пломбы. То просто рвалось: люстра осыпалась дождём, стёкла портретов лопались по стенам одно за другим, оконные рамы выгнуло наружу, и Лена за столом снимала осколки из воздуха над Государем, все до одного, ладонями, как снимают мошкару.

Серебряный держал середину.

Он стоял в шаге передо мной, чуть боком, и работал так, как работают хирурги его класса, экономно, без единого лишнего движения, удар, щит, удар, и я держал ладонь на его плече и лил. Искру, ровно, непрерывно, как ведут переливание, из своего резерва в его контур, и его удары ложились всё той же силой, а мой запас шёл вниз, и это была правильная арифметика, потому что вдвоём мы весили как раз столько, сколько весил Радулов один.

А глаза в этой связке были мои.

— Левый он! — я видел Сонаром то, чего не видел магистр: где из трёх Радуловых настоящий, где под ровным полом собирается провал, где ложь. — Правые двое пустые! Под ноги, магистр, он рушит пол, это тоже ложь, стойте где стоите! Теперь окно!

— Принял… — Серебряный бил по моим подсказкам, не проверяя ни одной.

Сдавать мы начали одновременно.

Дно резерва я почувствовал ясно, как чувствуют дно бака: рука на плече магистра стала тяжёлой, в глазах по краям пошла серая кайма, и Фырк на плече прохрипел мне то, что я знал сам: дно, двуногий, скребём по дну. Свежие швы Серебряного расходились, я видел Сонаром, как рвётся моя работа, нить за нитью, он держал удары уже на характере, и очередной щит у него вышел с опозданием, и опоздание обошлось нам в книжный шкаф, разлетевшийся за нашими спинами в щепу.

— Долго… не удержим, — сказал Серебряный ровно, как докладывают. — Илья Григорьевич, если у вас есть мысль, сейчас самое время.

Мысли у меня не было. Из-за стола вышла Лена, я не звал её, Государь не держал, и она встала слева от Серебряного, и положила ладонь ему на другое плечо, зеркально моей.

— Я умею отдавать, — сказала она. — Берите, магистр. Не стесняйтесь.

И пошёл второй поток.

Я видел его Сонаром, тонкий, чистый, ровный, она отдавала так же, как принимала доли, без дрожи, и контур Серебряного, севший до серого, начал набирать. Втроем мы весили теперь больше Радулова. Ненамного, на самую малость, но больше, и Радулов понял это раньше нас: его удары пошли чаще и грязнее, иллюзии стали короче, рваными, он тратил резерв уже не считая, и в самой сердцевине его контура, там, где сидел чужой вживлённый счётчик, начался разнобой.

Контур его дрогнул.

Не от удара, удары он держал. Он дрогнул изнутри, от сердцевины, оттуда, где чужой счётчик отбивал свои такты в чужом ему человеке, и по всей глубине резерва, страшного, выстроенного за жизнь, прошла трещина разнобоя, тонкая, на два моих вдоха.

— Магистр! — крикнул я. — Сердцевина, чужая деталь, ниже середины на две ладони, я веду! Бейте в неё! Всё, что есть!

— Исполнение моё, — сказал Серебряный.

Он собрал в этот удар оба наших потока, мой и Ленин, и всё своё, до последнего, я почувствовал, как из меня выбрало досуха, и ударил туда, куда я вёл, в точку, в счётчик, в чужое.

Звук был такой, как будто лопнула струна толщиной с руку. Иллюзии осыпались все разом, подвал, яма, лишние Радуловы, кабинет вернулся на место, разгромленный, в пыли и стеклянном крошеве, с дырами окон, в которые шёл рассветный холод. В ушах звенело. Больше не происходило ничего.

Радулов стоял посреди кабинета.

Резерв его был пуст. Я видел Сонаром пустоту там, где всю ночь стояла глубина, и обломки счётчика в сердцевине, вставшие навсегда, и сердце, которое ещё шло, тяжело, вразнобой, доживая. Он не упал. Он стоял в серой робе, в белой пыли, с кровью на брови, прямой, и смотрел на нас троих спокойно, как смотрят в окончательно решённую задачу.

— Знаете, что смешно, — сказал он. Голос остался прежним, ровным. — Я ведь всегда ненавидел людей. Всю жизнь, сколько себя помню, задолго до всякой программы. Материал, который портит любой расчёт… — он качнул головой, и по губам его прошла короткая настоящая усмешка. — И проиграл я сегодня не расчёту, а