Лекарь Империи 24 - Александр Лиманский

— Профессор. Ваша часть.

Громов встал. Руки у него тряслись, и бумагу с тезисами он в итоге положил на стол, потому что читать с листа не получалось.

— Государь. Мы применили препарат в первые сутки эпидемии в секторе семь. Три партии, полный резерв. Штамм К-12, производство отлажено, гоним литрами, как я и обещал тогда, после Мурома… — он сглотнул. — Это ничего не меняет. Эффекта нет. Ноль. Я перепроверял лично, четырежды. Простите, Государь. Не работает.

Он сел. Величко, сидевший рядом, молча пододвинул профессору стакан с водой, и Громов выпил его в два глотка, держа двумя руками.

Васнецов поднялся без паузы и заговорил.

— Я переведу с научного, Государь. Синтетический препарат, это слабая копия. Разбавленная. Он поднимает фон в теле пациента и держит его несколько часов, дальше распад. Против болезни этого хватало. Против машины, нет. Она выбирает жертву и выпивает её быстрее, чем препарат успевает восстановить защиту. Мы льём воду в дырявое ведро, и воды у нас на год такого полива не хватит при всех мощностях. Городу не нужна копия. Городу нужен концентрат другого порядка, настоящие Слёзы Феникса. После покойного Снегирёва их больше не осталось.

Вот как. Они использовали препарат не сказав мне. Выделили под него отдельный сектор. Что ж, это вполне в духе Канцелярии. Сражаться с этим, все равно что с ветряными мельницами.

— К чему вы ведёте, князь, — сказал Император. Это не было вопросом.

— К арифметике, Государь. — Васнецов открыл портфель, достал тонкую папку и положил её на стол перед Императором. — Чистая Искра нужного порядка существует в природе. Её носят люди. В городе на сегодня четыре тысячи приговорённых к высшей мере и безнадёжных терминальных больных, чей фон умрёт вместе с ними в ближайшие недели без всякой пользы. Проект отбора и передачи разработан, просчитан и положен в архив. Я взял на себя смелость поднять черновик. Санитарные потери города идут на тысячи в сутки, Государь. Это уже не этика. Это санитария. Обстоятельства изменились.

Санитария. Я не пошевелил и бровью, потому что меня предупредили. Еще недавно это слово говорил мне через мембрану человек в стеклянном кубе. Сейчас его произносил князь в дорогом костюме, с теми же интонациями разумной необходимости.

— Эту постанову мы уже играли, — сказал я. — Князь, этот черновик мне уже показывали. Полгода назад, в другом кабинете, и тогда выяснилось, что это была проверка. Экзамен на мою этику, так мне потом объяснили. Я его, помнится, сдал. Теперь я хочу понять одно, вы сейчас всерьёз?

— Сейчас умирает столица, мастер-целитель, — сказал Васнецов, не повышая голоса. — Всерьёз.

С дальнего края стола заговорил Величко. Леопольд Константинович за всё совещание не сказал ни слова, и от его голоса повернулись все.

— Одна реплика, Государь, с вашего позволения, — он положил на стол сухие руки. — Меня такие же считающие люди уже записывали однажды в ресурс. По всем их таблицам я был расходом, старый, безнадёжный, нерентабельный. Я сижу за этим столом, потому что один лекарь посчитал иначе. Он сейчас сидит напротив. Это всё, что я могу сообщить по существу проекта.

Стало тихо. Васнецов не отвёл глаз и не смутился, надо отдать ему должное, он вообще был не из смущающихся.

— Разумовский, — Император повернулся ко мне. — Ваше мнение о синтетике. Как лекаря.

— Мнения пока нет, Государь, есть привычка. Чужие выводы я проверяю руками. Сегодня же поставлю контрольную пробу на манеже по своему протоколу, к ночи доложу цифры. Если Громов прав, вы узнаете это от меня вторым. Если ошибся, первым.

— Принято. Ставьте.

Император положил ладонь на папку с черновиком. Подержал. Потом ударил этой ладонью по столу, и звук был такой, что Шелестова уронила карандаш.

— Проект закрыт, — сказал он. — Решение принимал этот кабинет, и решение не меняется. Князь, черновик останется у меня. Профессор, производство синтетики не останавливать, она спасает часы, и эти часы мне нужны. Совещание окончено, все свободны. — Он помолчал. — Разумовский, останьтесь.

Дверь закрылась за последним, и мы остались вдвоём. Император вышел из-за стола, отошёл к окну и какое-то время стоял спиной ко мне. Потом сказал, не оборачиваясь:

— Спрашивайте. У вас накопилось, я же вижу по лицу.

— Два вопроса, Государь. Первый. Сегодня вы сказали: решение не меняется. Сколько это решение еще продержится?

Он повернулся. Усталость на его лице я видел и раньше, на девятые сутки, в манеже. Сейчас к усталости добавилось то, что я как лекарь назвал бы коротко: работа на пределе.

— Отвечу честно. Тогда, при закрытии, запрет стоил мне подписи. Одной. Я подписал и забыл, это было легко, город тогда не умирал. Сегодня тот же запрет стоит мне столицы, и я его держу. Второй раз за неделю, сегодня вы видели, — он вернулся к столу и сел. — Не знаю, хватит ли меня на третий. Скажу вам то, чего не сказал бы никому за тем столом, если через двое суток у вас не будет другого решения, Разумовский, меня не хватит. Я подпишу. И жить с этим буду я, а не Васнецов. У вас сорок восемь часов.

Я кивнул. Торговаться за сроки тут было не с кем, он назвал не срок, а собственный предел, а предел просьбами не сдвигают.

— Второй вопрос, — сказал я. — Радулов говорил через мембрану, при полной записи, вы её, конечно же, читали. «Спроси своего Государя, кто создал нас обоих. Спроси про руку, которая держит карандаш». Я спрашиваю.

Александр Четвёртый смотрел на меня довольно долго. Потом открыл ящик стола, достал ключ, запер дверь кабинета и сел обратно.

— Хорошо, — сказал он. — Вы имеете право, а я устал носить это один. Слушайте, перебивать не нужно. Сорок лет назад в Империи работала программа под названием «Ответ на Пакт». Задача, получить людей с предельной ёмкостью по Искре. Идеальных конвертеров, если пользоваться языком документов. Программу вёл мой отец. Лично, через доверенных людей, мимо кабинета министров. Под неё сводили линии крови, искали пары, чьи дети дадут нужные свойства. Брак Анны Разумовской и Радулова создан исскувственно, Илья. Две подходящие линии, встреча, которая выглядела случайной, обстоятельства, которые подтолкнули. Их не спрашивали. Они не знали.

Я слушал его как лекарь и как сын одновременно. Лекарь складывал факты… Сын просто молчал.

— Я узнал о программе из архивов отца, после его смерти, — продолжал Император. — Заморозил её в первый же год своего правления, разогнал исполнителей, закрыл документы грифом. Мне казалось, этого достаточно. Я не уследил за одним человеком. Радулов к тому времени