Барин в большом городе. Московские хлопоты - Дмитрий Валерьевич Иванов

— Тут жди, — велю Тимохе.

— Может, с тобой? — предлагает ара. Вижу, любопытно ему.

— Не-а, тут давай, — киваю я на пролётку. — И Моргуна стереги. А то отвернёшься — уведут вместе с упряжью наше средство передвижения.

— Кто у меня уведёт? Я бы привязал надёжно, — буркнул мой конюх, но с козел не слез, а лишь поглубже натянул на голову свою новую шляпу.

На нижнем этаже пахло, как и положено лабазу: мешковиной, пылью, чем-то мучным и сладковатым. Запах, впрочем, был не раздражающий, так что морду я не кривлю. Тем более встретили меня тут со всем почтением.

За высокой конторкой сидел приказчик — молодой, шустрый, с чернильным пятном на пальце и плутоватыми, как у моего ары, глазами.

— Чего изволите, сударь?

— По векселю получить… Вот, — кладу бумагу на конторку. — Голозадов я. На предъявителя.

Сказал так, будто проделывал подобное раз сто. Мол, дело привычное, не в первый раз за деньгами захожу. И фамилии своей сейчас почему-то не стесняюсь.

Плутоватый взял вексель двумя пальцами, поднёс сперва к глазам, потом к окну, повертел так и эдак, поскрёб ногтем печать. Затем сличил бумагу с какой-то книгой, пошевелил губами, будто что-то подсчитывал, и наконец крикнул куда-то вглубь:

— Савелий Кузьмич! По костромскому овсу господин пожаловали-с!

Из задней двери выплыл, должно быть, сам хозяин конторы. Не Лыков, скорее всего, а доверенный его — степенный дядька в синем сюртуке, с окладистой бородой и брюшком, выдающим человека, который за столом сидит куда больше, чем на возу.

Лицо у него было печальное. Ну а фигли веселиться? Деньги, поди, жалко отдавать.

— Всё в аккурате, выдадим честь по чести, не извольте сумлеваться, — наконец вынес вердикт дядя.

— Бумага, вижу, наша, рука, вижу, наша, — пробасил он, ещё раз глянув на вексель. — Шесть тысяч двести серебром. Только вот случай какой смешной… серебром-то у нас в кассе нынче не хватит. Сумма то немалая. Хотя для нас и привычная.

Ну ещё бы. Признаться, что денег нет, — для купца как-то несолидно. Поэтому и «случай смешной».

— Коронация, сами знаете, — всё в монете разошлось, — оправдывается он. — Ассигнациями примете? По нынешнему лажу пересчитаем, конечно. Вот и документ официальный, — купец кивнул на бумагу под стеклом.

И затих. Ждёт, что я скажу. Приказчик, тот самый хитрован, тоже молчит у конторки и с невинным видом рассматривает потолок. Чего он там не видел? Скорее всего, просто делает вид, будто ему вовсе не интересно, о чём тут глаголют.

Что-то тут нечисто… Ага. Вот оно что… «По лажу пересчитаем» — это значит, на разнице между серебром и бумагой у меня и ущипнут малую толику в свою пользу. Старый как мир фокус. Бывший коммерсант во мне тут же навострил уши.

— Лаж лажу рознь, уважаемый, — отвечаю ласково, но твёрдо. — В векселе что писано? Серебром. Стало быть, и считать извольте так, чтобы я на ассигнациях ни копейки не потерял. А коли по-писаному не выходит — так я серебра лучше дождусь. Время терпит, мне спешить некуда.

Спешить мне, положим, было куда, но дядьке об этом знать незачем.

Купчина глянул на меня уже повнимательнее — без прежней снисходительной важности и равнодушия. А приказчик так и вовсе мордой погрустнел: ясно, ему бы с этого пересчёта что-то перепало. Тут даже не сумма важна, а обороты. Закон больших чисел в действии: с каждого рубля по копейке ущипни — вроде пустяк, а с моих шести тысяч двухсот уже шестьдесят два рубля наберётся.

Но, видно, оба поняли, что молодой барин в торговых делах не совсем лопух.

— Эва как… — улыбаясь, крякнул Савелий Кузьмич. — А по виду и не скажешь… Ну, будь по-вашему — давайте серебром и распишемся. Часть монетой, часть мелким ассигнатом, без всякого лажа. Сколь унесёте-то?

И то верно. Шесть тысяч серебром — это пуда полтора весу, не меньше, а может и вообще центнер!. На горбу столько не утащишь, а на извозчике по худому переулку везти — самому ворам подарок делать.

Только не видел дядя, что я на своей пролётке прикатил и что за кучера у меня отважный Тимоха. А то бы глупых вопросов не задавал.

— Тысячу монетой давайте. Столько будет? — предлагаю я. — Остальное — крупным ассигнатом. И расписку мне, что вексель погашен полностью.

— Можем полуимпериалами… Двести штук как раз найдётся, — неожиданно предложил золото купец. — А там лаж три процента…

Неплохо! Это не пуд серебра тащить, а всего-то кило с небольшим. На том, короче, и сошлись.

Приказчик долго скрипел пером, выводя погасительную надпись, потом шлёпнул печать и наконец отсчитал мне толстую пачку белых бумажек — никаких тебе разноцветных синеньких да красненьких ассигнаций: всё, что выше двадцати пяти рублей, нынче на белой бумаге печатают. А золотишко мне вынесли в холщовом мешке — тяжёлом, увесистом, приятно оттягивающем руку.

— С почином, сударь, — поклонился главный, и приказчик следом, спопугайничав, тоже согнулся в поклоне.

И уже совсем благодушно Савелий Кузьмич добавил напоследок:

— На тот год овёс-то на продажу будет? Лыков Пётр Игнатьич сказывал, добрый у вас овёс, чистый. И цену мы хорошую даём! Имейте в виду.

— Будет, отчего ж не быть, — степенно и важно отвечаю я, хотя из-за молодости наверняка смотрюсь смешно. — Только уж в другой раз вы меня не обсчитывайте, как нынче чуть не вышло. А то ведь у меня человек дотошный есть — всё пересчитает.

— Господь с вами! — всплеснул руками дядька с таким искренним возмущением, что я едва не поверил. — Недоразумение вышло, по приказчиковой неграмотности!

Ну-ну. По неграмотности. Знаем мы эту неграмотность: она завсегда в хозяйскую пользу считает.

Да я даже не осуждаю. Здесь не обман, а так… хитрость торгашеская. Сам, бывало, в прежней жизни на разнице курсов, скидках да округлениях так делал.

Выхожу на улицу, прижимая локтем драгоценную ношу, а внутри — пусть и постыдно дворянину в том сознаваться — приятно греет душу купеческая радость от живых денег. Это тебе не утешительная крестьянская присказка: «будет день — будет пища». Это вот оно, настоящее: в мешочке звенит, в кармане шуршит. Кстати, проверить бы ещё раз карман… Да на месте всё!

— Ну как? Вижу, с уловом? А чё мешок маленький? — Тимоха аж привстал на козлах.