Барин в большом городе. Московские хлопоты - Дмитрий Валерьевич Иванов

«Медный куб, змеевик, бочка-холодильник, печь, приёмные сосуды, бочки для сырой нефти и очищенного масла», — старательно записываю я.

Тут в комнату кубарем влетел Тимоха. Вид у него был взволнованный, а на скуле красовалась свежая ссадина.

Однако ара всё же соображал, где находится. Стёпа хоть и свой в доску, и беден, как церковная мышь, но всё-таки дворянин. А Тимоха — всего лишь мой крепостной. Поэтому начал он не по-свойски, а вполне почтительно:

— Барин, ещё пять рублей надобно! Золотом. И непременно сейчас!

— Ты там совсем ошалел? — возмутился я такой наглой и беспардонной просьбе. — Графиню какую охаживаешь, что ли?

— Да не на то деньги нужны! На пристани подлекарь один объявился, с Кавказа приехал. И у него с собой… Ты не поверишь: молоко кислое, горское. Прямо в бурдюке!

— Так… Подробнее. Что за лекарь и с чего ты взял, что это именно то, что нам нужно?

— Да пробовал я!

— И он вот так запросто тебе дал? — засомневался я, решив про себя, что, видно, полуимпериала Тимохиной красотке всё-таки оказалось мало.

— Вот видишь? — ара ткнул пальцем в ссадину на скуле. — Синяк будет. А всё потому, что мы с ним спина к спине против двух портовых в кабаке дрались! После он меня подлечил и дал глотнуть.

— Чтобы портовые лекаря били? Да ещё, поди, офицера? Гонишь. Сознавайся, — процедил я, не веря ни единому слову.

— Не офицер он и не дворянин. Подлекарь, при отставном докторе служил. А его зазноба с моей знакома… Вот и сидели мы все в кабаке. Да долго рассказывать! — взмолился Тимоха.

— О чём он толкует? — осторожно осведомился Стёпа, не зная всей подоплёки.

О чём, о чём… Рассказать ему про кефир, что ли? В конце концов, я пока не собирался налаживать производство этого напитка. Хотелось всего лишь добыть закваску, посмотреть, приживётся ли она на здешнем молоке, да заказать Фёкле нормальную окрошку — такую, какую я любил ещё в своей прежней жизни.

Хотя, если напиток и вправду хранится дольше молока, а закваска сама себя размножает… Тут можно подумать и о барышах.

В голове мигом зазвучали базарные зазывалки:

— Подходи, честной народ! Не брага, не квас, не простокваша! Питьё горское, для живота полезное, для духа бодрящее!

Или так:

— Для господ, купцов, чиновников и всех, кому минеральные воды не по карману!

Оставалось придумать название посолиднее. Скажем, «Чудо-напиток кавказских долгожителей». Или «Голозадовская простокваша».

Нет, последнее, пожалуй, звучит так, будто эту простоквашу не покупать следует, а наоборот — за версту обходить.

Глава 25

Глава 25

— Довелось нам со слугой один молочный напиток попробовать… Не здешний. Дюже полезным он мне показался. Как называется — не скажу, но ещё раз отведать не откажусь, — небрежно сообщил я, словно речь шла всего лишь о барской прихоти.

— А вот я, глазастый да везучий, сей нектар и обнаружил! — подхватил Тимоха.

Сообразил, что всей правды Стёпе знать пока необязательно, но интерес наш как-то объяснить надо. Тупых армян я, кстати, вообще не встречал. Народ ушлый, цепкий, и временами наглый до невозможности. Но своего ару, если что, я на место поставлю. Нет, не выпорю — вольную ему в зубы и пинка под зад. Он почему-то свободы больше всего боится.

— Ну что, поехали выкупать. Запрягай пролётку, — распорядился я.

— А можно мне с вами? — попросился Стёпа.

— Отчего нет? Поехали, — согласился я.

— Пять рублей за кислое молоко? — удивлялся Евстигней уже по дороге на пристань.

— Не за молоко, — поправил я. — За бурдюк. Вернее, за то, что в нём живёт.

— Живёт? А что там? — Стёпа сразу подобрался.

— А вот это ты сам и выяснишь, учёная голова. — Я повернулся к кучеру: — Тимоха, твой новый приятель с бурдюком не уйдёт?

— Нет. До пристани рукой подать, — уверенно заявил тот, забираясь на козлы. — Вначале через Красную, потом вниз, к реке…

— Через Красную нынче народу как грязи ходит.

— Моргун грязи не боится! Значит, где пролезем, там и поедем.

— Вот этого я и опасаюсь.

Пролётка мягко качнулась, Моргун переступил с ноги на ногу, и мы наконец выкатились с Никольской. До Москвы-реки отсюда и впрямь было недалеко — верста с небольшим, если держать путь к Москворецкому мосту и пристани у Зарядья. Пешком — четверть часа, а на своей пролётке и вовсе пустяк. Кабы не толчея, конечно: военные, торговцы, зеваки да вся эта коронационная суета, после которой Москва ещё не успела прийти в себя.

Стёпа, однако, на город не смотрел. Он впился глазами в Тимохину спину, будто хотел прожечь в ней дырку, и засыпал кучера вопросами. Слава богу, мучил не меня. А Тимоха завсегда найдёт чего соврать!

— Ты сказал, в бурдюке? — спросил Стёпа у Тимохиной спины.

— В бурдюке, — подтвердила спина. — Кожаный такой. Вонючий.

— Козий? Овечий?

— Да откуда ж я знаю? Я его не доил.

— Я про бурдюк спрашиваю, дурья твоя башка.

— А-а… Ну, кожа тёмная, затёртая. На боку шов, горлышко перевязано.

— А молоко? Коровье, козье?

— На коровье похоже. Белое, густое, только вкус другой, без сладости, — попытался описать напиток Тимоха.

— Ты временами дурень дурнем, — попенял ему Стёпа. — Ничего толком объяснить не умеешь.

— Кислое оно, — обиделся ара. — Но не поганое. Пахнет резко, а пьётся хорошо. Язык щиплет, и в животе тепло становится.

— Щиплет… — Стёпа задумался. — Стало быть, играет. Тут, верно, не одно простое скисание. Коли бурдюк старый да его дочиста не моют…

— Он так и сказал! — оживился Тимоха, окончательно выдавая все секреты. — Мол, бурдюк мыть нельзя, а то вся сила уйдёт.

— Вот оно что! — Евстигней даже хлопнул себя по колену. — Стало быть, сила не в самом молоке, а в закваске. Либо в стенках бурдюка, либо в сгустках, либо в остатках прежнего напитка.

— Мне бы только понять, — вмешался в разговор я, придерживаясь за борт, когда пролётку качнуло на