Барин в большом городе. Московские хлопоты - Дмитрий Валерьевич Иванов

От волнения достаю карандаш и бумагу, присаживаюсь на низкую каменную тумбу под раскидистым дубом недалеко от крыльца — благо она сухая.

Так-с… Как же там начиналось? Октябрь… что-то там… Уж наступил!

Торопливо записываю, пока не забыл, и заодно бормочу строки себе под нос — так вспоминается легче. Слуховая память у меня вообще лучше прочих работает. А эти строки в наше время каждый школьник зубрил.

Октябрь уж наступил — уж роща отряхает…

Чёрт, октябрь-то ещё не наступил. Ну, пусть будет сентябрь.

Зачёркиваю «октябрь», пишу «сентябрь» и тут же разом вспоминаются все остальные строки:

Унылая пора! очей очарованье!

Приятна мне твоя прощальная краса —

Люблю я пышное природы увяданье,

В багрец и в золото одетые леса,

В их сенях ветра шум и свежее дыханье,

И мглой волнистою покрыты небеса,

И редкий солнца луч, и первые морозы,

И отдалённые осенние угрозы.

Или не так? Подумав, зачеркиваю и пишу:

И отдаленные седой зимы угрозы…

— Да, Алексей, так значительно лучше, — слышу знакомый голос за спиной и чуть не роняю карандаш от испуга.

Пока я увлёкся стихами, сзади неслышно подошёл Мерзляков, профессор русской словесности. Дядька он был дородный, круглолицый, с двумя подбородками и редкими волосами, аккуратно зачёсанными назад. Тёмный сюртук застёгнут на все пуговицы, белый платок туго обмотан вокруг шеи. С виду важный и даже строгий, но глаза добрые и чуть насмешливые.

Я поспешно спрятал листок за спину, будто меня застали не за творчеством, а за кражей… Чёрт, а ведь за ней и застали!

— Алексей Фёдорович, меня так и кондратий хватит! — с укором сказал я. — Эко вы бесшумно ходите.

— Вы человек молодой, здоровый, рано вам ещё кондрашку поминать, — добродушно отозвался профессор. — А стихи хороши… Признаться, даже я ощутил волнение в груди. Жаль, что учиться вы будете не у нас.

— Господин профессор, честь то великая, да только не по мне сие поприще.

— Как это — не по вам? — Мерзляков даже обиделся. — Сударь мой, вы только что, сидя на каменной тумбе, без всякого приготовления набросали строки, от которых у старого человека сердце дрогнуло. И после сего уверяете, будто словесность вам не по душе?

— Так ведь это случайность… Порыв души. Осень виновата. Погоды-то какие стоят! А воздух? Его, кажется, ложкой черпать можно. У нас, молодых, мыслей да мечтаний много, только руки за ними не всегда поспевают.

— У иных и к старости ничего не поспевает, — сухо заметил профессор.

Я вздохнул. Обижать хорошего человека не хотелось. Да и опасно это — ссориться с профессором, который уже видел, как я записываю будущего Пушкина. Но идти в словесники… Нет уж. Не моё это. Хотя жизнь меня туда уже не первый раз пихает.

— Алексей Фёдорович, вы уж не почтите за неблагодарность, — начал я осторожно. — Словесность мне интересна. Очень даже. Но заняться хочу иными делами.

— Какими же?

— В делах государственных потрудиться, например. В дипломатии, статистике, хозяйственных расчётах. Мне ближе то, где надобно сравнить, сосчитать, понять выгоду и ущерб: движение торговли, число душ, хлебные цены, доходы губерний… Да и с иностранцами разговаривать тоже не худо бы научиться.

Мерзляков смотрел на меня пристально, и я вдруг понял, что говорю сущую правду. Что было даже странно, ибо в последнее время врать мне приходилось изрядно.

— Статистика? — почти презрительно переспросил он. — Сухая, чёрствая наука!

— Сухая, коли одни цифры видеть. А ежели за ними люди? Вот, к примеру, отчего в одной губернии хлеб дешёв, а в другой дорог. Или где фабрику надобно построить, где дорогу проложить, а где, может, пристань устроить… Это ведь тоже, простите, своего рода словесность, только без рифмы.

— Красиво сказано. — Широкое лицо Мерзлякова заметно подобрело.

— Глупо, может быть, — признался я. — Но мне так привычнее и проще. Стихи — они сами приходят. А служба сама не придёт, ей учиться надобно.

— Стало быть, желаете быть человеком полезным обществу?

— Желал бы быть богатым, здоровым и чтобы меня никто не трогал, — честно признался я. — Но раз уж так нельзя, попробую быть просто полезным.

Профессор негромко рассмеялся и покачал головой.

— Опасный вы молодой человек, Алексей.

— Чем же? — удивился я.

— Тем, что говорите глупости, а в них вдруг обнаруживается смысл. Хорошо, не стану более тянуть вас на словесное отделение. Но листок сей всё же покажите.

— Алексей Фёдорович…

— Покажите, покажите. Я не украду. В отличие от некоторых. — Он выразительно посмотрел на бумагу у меня в руках.

Мне сразу стало жарко. Понятно, что профессор имел в виду каких-то литературных мошенников, а не меня. Но совесть, зараза, всё равно зашевелилась.

— Да я ведь только для себя…

— Все так говорят, пока их не напечатают.

— Вот этого мне как раз и не надобно!

— Не надобно? — оживился Мерзляков. — А вот это уже особенно любопытно.

— Так ведь не дописано ещё! А показывать часть работы не принято — музу спугнуть можно, — ловко отмазался я.

Но отвертеться всё равно не получилось. Мерзляков протянул руку, и листок пришлось отдать.

Профессор прочёл набросок и даже почмокал толстыми губами от удовольствия.

И вот теперь вопрос: публиковать этот кусок или нет? Вдохновение уже прошло, память начала сбоить, а дописывать отсебятину к Пушкину — занятие опасное. Ещё испорчу хорошую вещь.

С другой стороны, Мерзляков стихи уже видел. Значит, печатать их надо непременно. А то пройдёт лет семь, Пушкин напишет своё, профессор прочтёт и скажет, что где-то это уже встречал. Неудобно получится. И мне, и будущему гению русской словесности.

Хотя Пушкину, пожалуй, будет особенно неудобно: попробуй докажи, что это я украл у него, а не он у меня.

Только мы собрались войти в П-образное здание университета, как от ворот донёсся истошный крик Тимохи:

— Алексей Алексеевич! Барин! Письмо вам!

Бдительный привратник заступил моему крепостному дорогу и внутрь не пускал. Что, в общем-то, понятно: вид у Тимохи был порядком плутоватый.

— Пропусти его, — повелительно махнул рукой Мерзляков.

Профессора послушались без возражений, и мой расторопный слуга тут же подбежал к нам.

— Что там срочного? — протянул я руку за конвертом.

— Да ты никак письмо распечатал, негодяй! — возмущённо заметил профессор, разглядев сорванную