Барин в большом городе. Московские хлопоты - Дмитрий Валерьевич Иванов

Заодно пребольно ткнул Тимоху кулаком в спину, чтоб лишнего не болтал. Стёпа не я — умный, зараза. С полуслова ухватил самую суть.

— Я мыслю, что нельзя всю силу сразу в новый сосуд переносить, — быстро сообразил этот умник. — Часть надобно в старом оставить, а частью свежее молоко заквасить. И поглядеть, что выйдет.

Тимоха хмыкнул и подстегнул коня. Моргун прибавил шагу, и вскоре воздух начал меняться. К пыли и лошадиному поту примешалась речная сырость, потянуло рыбой, смолой, мокрыми досками, кожей, навозом и какой-то ещё кислятиной. Сразу становилось ясно: здесь не только бурдюк с горским молоком — здесь вообще всё что угодно можно купить, коли знать, к кому подойти.

— Там он, — Тимоха кивнул вперёд. — За амбаром кабак. Подлекарь возле него и ошивается. Только ты, барин, деньгами-то не свети. Как дворянина увидит — цену вдвое заломит.

— Поэтому и будешь с ним сам говорить.

— А ты?

— А я изображу человека, который случайно мимо ехал, и вообще брезгует кислым молоком.

— У тебя выйдет, — серьёзно заметил Стёпа. — Лицо уже подходящее.

— Да иди ты! — оскорбился я.

— Вот амбар, вон кабак, а вон он — мужик! — Тимоха притормозил пролётку.

— А пальма где? — буркнул я, вспомнив неподражаемого Савелия Крамарова из «Джентльменов удачи».

— Да вон же она! — первым заметил Стёпа. — Экая диковина… Для кого только привезли? Финиковая, должно быть. Или из близкого рода. Молодая ещё.

Пальма и вправду имелась. Только не роскошная громадина, какие я видел во время своих поездок к морю, а невысокое деревце в кадке — тонкий ствол, сверху пучок жёстких перистых листьев. Но посреди теперешней Москвы и такое смотрелось настоящим чудом.

— Так, ты иди торгуйся за бурдюк, а мы со Стёпой пока пальму разглядим да по ряду пройдёмся, — распорядился я.

«Торговым рядом» это место называлось, пожалуй, только из уважения к торговле. Вдоль амбарной стены тянулись как попало поставленные доски, бочки, ящики, мешки и тюки. Над частью товара провисали рваные навесы. Продавцы одновременно зазывали покупателей, стерегли добро и ругались друг с другом. Некоторые уже мирно спали. Пьяные, должно быть. Кабак-то вон, рядом.

Зато товар здесь попадался куда занимательнее, чем у нас на Никольской. Рядом с мешками рязанской муки лежал свёрнутый восточный ковёр. На перевёрнутой бочке красовались сафьяновые туфли, медные кофейники с длинными носами и несколько фесок неприлично красного цвета. Чуть поодаль продавались чубуки, ремни и какие-то пахучие порошки в крохотных коробочках.

Отдельный столик отвели под съестное. Там имелись корица, перец, сушёные лимоны, миндаль, изюм и липкие восточные сладости, вокруг которых уже кружили три осы и босоногий малец с такой подозрительно честной физиономией, что я машинально проверил карманы.

За столиком сидел смуглый бородатый человек в старом армяке, наброшенном поверх явно не московского халата. Поглядывал он на нас снисходительно, словно заранее знал: без покупки мы отсюда не уйдём.

Пальма стояла чуть в стороне — то ли как товар, то ли как приманка. Кадка под ней была тяжёлая, дубовая, стянутая железным обручем. Землю прикрыли влажным мхом, а тонкий ствол обмотали тряпицей — наверняка чтобы не повредить в дороге. Видно, берегли деревце как умели: не слишком изящно, зато довезли живым.

— Это откуда? — спросил я у бородача, кивая на пальму.

— Издалёка, барин, — расплылся тот в щербатой улыбке. — Из тёплых земель. Для хорошего дома вещь. В оранжерею поставить — гости ахнут.

— Гости у меня и без пальмы ахают, — буркнул я.

Стёпа уже наклонился к кадке и едва не сунул нос в жёсткие листья.

— Не трогай, господин хороший, — озабоченно, но вежливо попросил продавец. — Лист обломишь — платить будешь как за целое дерево.

— А оно живое? — спросил Евстигней.

— Было бы мёртвое — я бы его как веник продавал.

Логика была железная. Почти университетская.

Я обошёл кадку кругом. Пальма мне была совершенно не нужна. Ни оранжереи у меня не имелось, ни свободного места, ни малейшего понятия, как эту южную фигню содержать московской зимой.

— Почём? — спросил я.

Стёпа выпрямился и посмотрел на меня с удивлением.

— Восемь рублей, барин.

— За веник в кадке?

— Живой веник, — невозмутимо напомнил торговец. — И издалёка.

Сошлись на пяти. Почему так дёшево — не знаю. Возможно, пальма уже успела надоесть хозяину: поди ещё найди дурака, который её купит.

У меня же серебра в карманах хватало, и через минуту я стал обладателем растения, глядя на которое уже начинал подозревать, что дурака бородач всё-таки нашёл.

Тащу кадку к пролётке, по дороге с трудом отбиваясь от предложений купить ещё что-нибудь. Например, вон те сафьяновые туфли, в которых, по словам продавца, ходил какой-то чрезвычайно важный человек… Кто именно — я уже не услышал.

Вот ещё! Не хватало чужую обувь донашивать, пусть даже и после турецкого султана.

— Лексей Лексееич! За четыре серебром сторговался! — возле пролётки объявился довольный Тимоха, обеими руками прижимая к животу увесистый бурдюк.

— Рупь сдачи гони, — сразу потребовал я. Эту шельму я знаю: промолчишь — решит, что остаток ему за труды положен.

Пока Тимоха с обиженным видом лез за деньгами, Стёпа уже перехватил покупку. Развязал горлышко, понюхал, поморщился и даже осторожно хлебнул.

— Чудно… Весьма чудно, — пробормотал он, прислушиваясь к ощущениям. — Слушай, Алексей, отдай бурдюк мне, а? Не испорчу, только несколько опытов проведу.

— Подлекарь сказал, молоко туда постоянно подливать надобно, — важно сообщил Тимоха.

Наверняка соврал. Подлекарь, может, так и говорил, но ара и без него прекрасно знал, что с закваской делать.

— А не испоганишь? — с сомнением спросил я Стёпу. — Всё-таки четыре рубля плачено.

— Коли испоганю — возмещу, — степенно пообещал Евстигней. Потом подумал, почесал затылок и добавил: — Только не сразу.

Не дожидаясь моего согласия, Стёпа завладел добычей и тут же про нас забыл. Он нюхал, щурился, осторожно наклонял бурдюк и наблюдал, как густой напиток медленно стекает по стенкам. Потом поднял его и потряс возле самого уха.

— Слышишь? — повернулся он ко мне.

— Чего?

— Шипит.

— Это он от страха, — ехидно подсказал Тимоха. — Понял, к кому попал.