Не дёргайся, граф! Снимаю! - Светлана Томская

танец считался особым знаком внимания, во время него проще было общаться, чем во время быстрой кадрили, порой мужчины успевали и в любви признаться. Отсюда робкий восторг юной девушки, хотя признания, разумеется, не было. Однако в этих же строчках сквозило и недовольство собой.

Ах ты ж моя бедняжка! Разговоры о погоде, о музыке, о новой постановке в местном театре — Катя мучительно искала темы для беседы. А ведь во время предыдущих танцев она вроде бы косноязычием не страдала.

И что же Корсаков? Поддержал Катины вымученные фразы, сказал пару комплиментов.

«Вы так легко двигаетесь, что порой мне кажется, ваши ножки не касаются паркета».

Вот он точно смущения не испытывал. Ловелас. Опытный тип.

После мазурки Корсаков сдал Катю отцу. На этом всё. На второй танец одну и ту же девушку можно было приглашать только после официальной помолвки. Так что Катя по этому поводу не страдала, только поглядывала частенько на Корсакова, даже когда танцевала с другими.

Описывала бал она на следующий день с утра. Перебирала слова и жесты. Искала намёки, оправдывала свои неловкие фразы. И каждое слово дышало надеждой.

А потом она поехала вместе с отцом с визитом к какому-то отставному генералу. И там… вот там они и пересеклись с Корсаковым. Этот гад лишь холодно поздоровался с ними и отбыл. Катя почувствовала себя пустым местом. Тон вечерней записи был уже другим.

Я закрыла дневник, убрала его под подушку и задула свечу. Но если, когда я начинала читать, глаза слипались, теперь сонливость как рукой сняло.

Я лежала и смотрела в потолок. Неважно, какой сейчас век. Ничего не меняется в человеческих отношениях.

Корсаков, возможно, не так уж и виноват в появлении романтических фантазий у Кати. Но он не мог не видеть, что девочка им очарована. Это всегда заметно. Наверняка спровоцировал, а потом опомнился и обдал холодом.

И я идиотка с этой его фотографией. Подставилась.

Но теперь всё.

Хорошо, что я уже решила не появляться на завтрашнем обеде. Если этот предводитель что-то себе вообразил насчёт того, что Катя, то есть я, по-прежнему к нему неравнодушна, завтра же он убедится в обратном.

* * *

Проснулась я рано. Дом ещё спал. Очень хотелось понежиться в постели, но я решительно откинула одеяло. Путаясь в длинной ночной рубашке, начала утреннюю разминку.

Сурья Намаскар сегодня далась заметно легче, чем неделю назад. Тело привыкало. Я дышала, тянулась и думала о том, что надо всё-таки придумать какой-то другой вариант одежды для тренировки. Очень не хватало обычных штанов и футболки.

После зарядки проснулся аппетит. Мне померещился запах выпечки. Я не выдержала и приоткрыла дверь. Запах стал сильнее. Не весь дом спал. На кухне уже кипела работа.

Можно было, конечно, позвонить и потребовать горячей воды для умывания, но… не было у меня привычки по-барски эксплуатировать людей. Кувшин с холодной водой и тазик были в моём распоряжении, и я, как могла, умылась.

Что там насчёт выпечки? Не пора ли навестить кухню?

Я огляделась. На спинке кресла висел шлафрок — так «по-басурмански» Марфа называла широкий тёплый халат с поясом, тёмно-синий, из плотной байки, подбитой ватой.

Насколько я знала, и в двадцать первом веке в европейских домах топили скупо. Сейчас, в девятнадцатом, должно быть, ещё хуже. Так что неудивительно, что слово немецкое. Немцы знали толк в тёплых вещах.

Я накинула этот самый шлафрок поверх ночной рубашки, запахнула его, обернув вокруг себя едва ли не в два раза, и подвязала поясом.

Я бесшумно спустилась по лестнице. Войлочные тапочки скрадывали звук.

На первом этаже запах стал сильнее. Я на него и пошла. Пахло выпечкой, костром и чуточку чем-то едким.

До кухни я не дошла. Одна из дверей приоткрылась, и в коридор вышла Поля с веником и жестяным совком на длинной деревянной ручке. Глаза её при виде меня испуганно округлились.

— Барышня! — выдохнула она. — Что случилось?

— Ничего страшного, — ответила я. — Проснулась, и захотелось попить чего-нибудь горячего.

— Что же вы не позвонили? Я бы прибежала или Глашка. Горячую воду принесли бы.

— Позже воду. Сначала на кухню зайду.

Отвертеться от помощи Поли не удалось. Оставив совок и веник, она забежала вперёд меня и толкнула кухонную дверь.

На меня приятно дохнуло теплом и хлебным духом. В уже растопленной печи явно что-то готовилось.

У длинного стола стояла плотная женщина лет сорока пяти в белом переднике и тёмном платке, с засученными рукавами. Она раскатывала тесто.

— Аксинья Тихоновна, — негромко сказала Поля, — барышня к вам.

Кухарка подняла голову.

— Доброго утра, Катерина Павловна. Что-то раненько вы.

— Замёрзла немного, и есть хочется. Не дотерплю до завтрака.

— Так садитесь к теплу поближе. — Аксинья Тихоновна кивнула на лавку у печи. — Я вам взвар сейчас налью горячий, он уж настоялся. А каше ещё бы немного потомиться.

Судя по тому, как спокойно она восприняла мой приход, возможно, я и раньше так делала. А может, не я, а Соня?

И точно, кухарка тут же это подтвердила:

— Софья Дмитриевна тоже любит с утра пораньше забежать и свежую горбушку с тёплым молоком до завтрака съесть. Молоко не привезли ещё. Так что взвар. Вот, держите. Осторожнее: горячий.

Аксинья Тихоновна поставила рядом со мной на лавку большую глиняную кружку, над которой поднимался ароматный пар, и подала тарелку с поджаристой горбушкой. Запах от хлеба исходил сногсшибательный. Я не удержалась и впилась в неё зубами. Хрустящая корочка, горячий мякиш.

Свежий хлеб вреден? Лучше подсушить? Да ради такого вредного хлеба я готова мириться со многими неудобствами этого века.

— А взвар из чего? — спросила я, глотнув ароматной жидкости. — Шиповник?

— Шиповник, — подтвердила кухарка. — А ещё сушёные яблоки и мёд.

— Очень вкусно.

Мне было хорошо, но я не забыла о своей главной цели.

— Аксинья Тихоновна, — осторожно подступила я, — а как часто вы холодец варите?

* * *

* к-ф «Золушка» 1947 г.

** О времена, о нравы! (лат.)

Глава 19

Карлук

— Холодец? — переспросила Аксинья Тихоновна. — Так по праздникам же. Теперь разве что на Пасху будет, если Варвара Петровна распорядится.

— Я не про сам холодец, — сказала я, не понимая, чем заменить слово «желатин». — Меня интересует то желеобразное, что его держит, — сам студень. Можно ли получить его