Не дёргайся, граф! Снимаю! - Светлана Томская

— Да, Соня, — поддержала я Варвару Петровну. — Завтра большую часть времени я буду подсчётами заниматься. Тебе скучно будет. Но через день-два я тебя обязательно возьму с собой и сделаю тебе красивый портрет.

— Сама сделаешь? — удивилась Соня. — А ты умеешь?

— Ну, может, и не сама, а Карла Генриховича попрошу.

Варвара Петровна одобрительно кивнула и сделала знак стоящей у стены Поле, чтобы та налила ей чаю.

Я не стала дожидаться обслуживания, налила себе сама и потянулась за пирогом.

— Но к концу обеда точно будешь, Катя? — вернулся к началу разговора дядя.

— Может, даже чуть раньше. Но, думаю, не очень прилично посреди обеда входить. Я, если раньше приеду, у себя поем, а вы меня позовёте, как нужно будет.

— Да-да, — подхватила тётя. — Не очень прилично.

— Ну хорошо, — сдался дядя. — По поводу расчётов зайдёшь сегодня ко мне после чая.

Судя по тому, как моментально слетело довольное выражение с лица тёти, несложно было догадаться, что речь пойдёт о тех деньгах, которые осели у Варвары Петровны. А ведь я тогда при Корсакове назвала цифру на глазок. Это был итог без января. Цифра тысяча сто тётю «приятно» удивит.

Однако добивать её я не собиралась. Мне в этом доме ещё жить и жить — и врагов наживать не следовало. Был у меня в запасе ход конём, чтобы немного смягчить удар.

На всё остальное время до конца трапезы Соня завладела вниманием родителей, и я смогла спокойно и с аппетитом поесть.

Про бал и про приглашённых студентов Соня упоминать не стала. Ох, чую я, не всё там просто. А про занятия и про подруг рассказывала с удовольствием. Слушая её лёгкую болтовню об учёбе, я старалась понять, откуда у кузины такое воодушевление. Я бы от скуки сдохла через пару недель. Рукоделие, рисование, правила поведения в обществе, хотя последнее мне не помешало бы, и ни одной дисциплины для развития мозга.

Арифметика — только самые основы.

И то, дойдя до арифметики, Соня растеряла весь задор и призналась, что Клара Яковлевна осталась ею недовольна и велела повторить тройное правило после праздников.

Варвара Петровна тут же встрепенулась.

— Тройное правило — это тебе в хозяйстве каждый день нужно будет, — строго заметила она. — Как ткань считать, как провизию закупать — везде оно. Аршин ситца, скажем, двадцать три копейки, а на платье надобно восемь аршин — сколько это будет? Без этого никак.

Похоже, речь идёт о простых пропорциях. Соня, слушая мать, поскучнела.

— А хочешь, я тебе помогу? — не выдержала я. — Объясню по-другому, проще, не так, как Клара Яковлевна.

Упс! Я ляпнула про эту Клару Яковлевну и не подумала. Откуда мне знать, как именно она объясняла?

Соня посмотрела на меня с сомнением. Едва ли у неё в мечтах было вернуться домой на праздники и заниматься тут всё той же докучной арифметикой.

— А где ж ты по-другому научилась? — спросил дядя. — Тебя вроде та же Клара Яковлевна учила.

Спасибо, дядя. Теперь я в курсе о пансионе.

— Папенька со мной занимался, — быстро сказала я. — Я тоже поначалу не понимала. Приехала на каникулы, и он быстро всё объяснил.

Дядя кивнул.

— Да, Паша мог. Он, бывало, говорил, что женщинам зря не дают такого же образования, как мужчинам. А я-то недоумевал, где ты так считать хорошо научилась.

Кусок пирога едва не застрял у меня в горле.

Кажется, Штирлиц опять был на грани провала.

После ужина, который тут почему-то называли вечерним чаем, дядя напомнил:

— А сейчас, Катя, зайди ко мне в кабинет. И возьми те расчёты, что уже сделала.

Варвара Петровна подалась было вперёд, а затем, наоборот, съёжилась, стараясь стать как можно незаметнее.

Точно, о деньгах дело пойдёт. И она была бы при этом разговоре не лишняя. А может, без неё и лучше будет.

Я сходила наверх за конторской книгой, в которой были уже настоящие данные, взяла для сопоставления и листочки с отчётами Карла Генриховича. Войдя в кабинет, положила записи на стол перед дядей, раскрыв книгу на апрельской странице, рядом — лист с отчётом тоже за апрель. Пусть сам смотрит.

— Садись, Катя, — тяжело вздохнул он и достал счёты из верхнего ящика стола.

Некоторое время тишину нарушали лишь перестук костяшек да шелест листов.

— Тысяча сто, — проговорил он едва слышно и опустил голову.

Пора было спасать родственника.

— Дядюшка, — тихонько позвала я. — Мы решим всё по-семейному. Не переживайте так.

— Спасибо, Катя, если бы ты знала, какой стыд я сейчас испытываю. Если в дворянском собрании об этом узнают…

Я внимательно посмотрела на него.

Стыд? Или всё-таки страх. Ох, не зря дядя бледнел, а тётя зеленела при Корсакове. Интересно, что было бы, не прикрой я их.

— Я приготовил часть денег. — Дядя полез в стол и вытащил пачку бумажных денег и кожаный мешочек. — Затем тебя и позвал. Варвара Петровна уверяет, что хотела их сберечь для тебя же к твоему совершеннолетию.

Дядя отвёл взгляд. Ясное дело, он, как и я, в это не верил. Я молча ждала, стараясь задавить жалость к этому человеку. Я и так пошла навстречу.

— Здесь кредитными билетами шестьсот рублей и сто пятьдесят серебром. Не думаю, что у тебя есть где хранить такую сумму. Спокойнее будет, если деньги пока останутся здесь, под замком.

Он поставил на стол небольшую деревянную шкатулку с медными уголками и протянул мне два ключа.

— Этот от шкатулки, — сказал он, указав на меньший. — Этот от ящика стола. Ящик никто, кроме меня, не открывает. Шкатулка твоя. Забирать будешь по мере надобности.

— Да, так будет надёжнее, дядюшка. Спасибо.

После того как шкатулка с деньгами исчезла в ящике стола, я взяла ключи.

— Это ещё не всё. — Дмитрий Александрович снова вздохнул. — Остальные триста пятьдесят…

Договорить он не успел. Дверь распахнулась.

— Митя, Сонечке нужно… — Варвара Петровна осеклась на полуслове, увидев меня. — Вы ещё не закончили?

Дядя, стиснув челюсти, раскрыл конторскую книгу на последней странице и молча развернул её к жене. Там под жирной чертой моим почерком был подведён итог.

Варвара Петровна подошла к столу.