Не дёргайся, граф! Снимаю! - Светлана Томская

Додумать эту мысль я не успела. Корсаков повернулся к карете и подал руку. На верхней ступеньке появился изящный сапожок с переливающимися на свету пуговицами. По нему скользнул краешек тёмно-вишнёвого платья. Я увидела молодую красивую даму в белоснежной меховой накидке. Бархатный капор того же цвета, что и платье, был завязан под подбородком широкими лентами. Рука в перчатке из светлой кожи легла в ладонь предводителя.

Дама кокетливо улыбнулась и спустилась на тротуар. Я машинально определила её возраст как тридцать плюс-минус два.

Вечно суровое лицо Корсакова расслабилось, и он улыбнулся ей в ответ.

Я стиснула зубы, почувствовав, как всё внутри покрывается льдом.

Так, спокойно. Ты с чего вдруг заволновалась? Всё так, как и должно быть. Мужчине около тридцати пяти. Молод и холост. Может себе позволить молодую и красивую спутницу. Тётя, правда, огорчится. Но и это не мои проблемы.

Я уже хотела отвернуться, но на ступеньках появилась ещё одна дама, хотя, скорее, девушка — примерно моего возраста или на пару лет старше. Из-под синего капора выбивалась светлая прядь волос. Предводитель помог спуститься и ей, но тут же отвернулся и предложил руку первой. Возможно, вторая была компаньонкой. А первая?

Ой, всё! Хватит об этом.

Я передвинула свой стул так, чтобы Корсакову, когда он войдёт, и в голову не пришло, что я их видела. Хотя если я к нему равнодушна, то ничего в этом такого и нет. Подумаешь, встретились случайно. Исключительно деловые отношения.

Я уставилась на подсвечник, стоящий в центре стола, пытаясь выровнять дыхание. Очень похоже на каслинское литьё.

— … декорации, конечно, médiocre*, со столицей не сравнить, но тенор — digne d’attention…** — донёсся со стороны входной двери звонкий женский голос.

— Pour une fois, ma chère***, — заметил второй голос с более грубоватой интонацией.

Мне стало обидно за местный театр, хотя я ни разу в нём не была. Я даже не сразу сообразила, что часть слов прозвучала на французском, и, что удивительно, я их поняла: «так себе» — про декорации, снисходительное — тенор «достоин внимания» и пренебрежительное по отношению к тенору — «на один раз».

Я ощетинилась внутри.

Дамы были столичными гостьями и чувствовали себя в провинции законодательницами мод и правил.

— Прошу вас.

Мимо моего столика, пятясь, просеменил официант.

Первой последовала за ним девушка в голубом платье, затем дама в вишнёвом. Я старалась не смотреть, но периферическое зрение отключить было сложно.

Надеюсь, и Корсаков пройдёт так же быстро, не заметив меня.

Как же…

— Екатерина Павловна?

Я вздрогнула от неожиданности.

Обе спутницы предводителя остановились, и, пока они разворачивались, мои мысли успели пометаться в голове и, не найдя там инструкций по местному этикету, раствориться.

— Алексей Дмитриевич? — произнесла я каким-то чужим голосом, поднимаясь и отвечая на поклон реверансом.

— Не ожидал вас здесь встретить. — Его синие глаза сощурились. — Вы… одна?

Это что, допрос? Да какое ему, собственно, дело? Но хамить я не стала.

— Нет, с Марфой Григорьевной.

Предводитель оглянулся, заметил Марфу и одобрительно кивнул.

Это что сейчас было? Передо мной блюститель нравственности? Очень интересно. А сам-то…

— Анастасия, — позвал Корсаков.

Дама в вишнёвом не успела отойти далеко и, сделав всего пару шагов, оказалась рядом с ним.

— Я бы хотел представить тебе Екатерину Павловну Вересаеву.

Молодая женщина скользнула по мне взглядом и слегка наклонила голову.

— Очень приятно. — На её лице застыло вполне доброжелательное выражение, но произнесено это было с ноткой скуки.

— Екатерина Павловна, позвольте представить: графиня Зарецкая, Анастасия Михайловна.

Я сделала реверанс. Похоже, сейчас во мне включилась Катина память, хоть я это не совсем осознавала. Женщина была старше меня, и к тому же титул требовал большего уважения. Тогда и скука в голосе была вполне объяснима. В её круг общения такие, как я, не входили.

Я перевела взгляд на девушку в голубом. Она была бы симпатичной, если бы её не портила тяжеловатая нижняя челюсть.

— Екатерина Павловна, — представил ей меня Корсаков. — Баронесса фон Таубе, Амалия Карловна.

Баронесса прошлась пренебрежительным взглядом по моему простому платью и процедила с лёгким кивком:

— Très agréable****.

Угу, вижу, как тебе приятно.

— Moi de même, baronne*****, — вырвалось у меня так, словно я всю жизнь только и делала, что говорила по-французски.

Графиня Зарецкая посмотрела на меня с большим интересом.

— Постойте… Вересаева? Павел Александрович — ваш отец?

— Да, — коротко ответила я.

— Сочувствую, Екатерина Павловна. Алекс говорил о вашем горе. У меня сохранились детские фотографии из «Светописи». Фотограф вашего отца умел работать с образами. Жаль, что некому продолжить его дело.

Ну почему же «некому»? Ответить я, однако, не успела

— И, конечно же, здесь едва ли шагнули дальше дагеротипа, — вступила в беседу баронесса. — Это невыносимо. — Она поморщилась. — Я никогда не могла высидеть неподвижно несколько минут. В столице уже давно перешли на амбротипы. Это более современно.

Я не выдержала.

— Амбротип всё ещё требует терпения и неподвижности, — сухо сказала я. — Тридцать секунд — это много. «Светопись Вересаев» в ближайшее время перейдёт на новые технологии и оставит позади те методы, которые используют в столице.

Брови графини удивлённо приподнялись.

— Желаю успеха, — вежливо сказала она и добавила: — Была рада знакомству. Алекс, надеюсь, pâtisseries****** месье Штольца всё ещё на высоте.

Она ещё раз кивнула мне и направилась к своему столику. Пирожные интересовали её явно больше, чем технологии. Баронесса последовала за ней.

Корсаков же почему-то не спешил за своими спутницами, а стоял передо мной, и между его бровями пролегла хмурая складка.

— Надеюсь, вы не собираетесь сами заниматься этими технологиями, Екатерина Павловна?

— А если и так? Что в этом плохого? — Я с вызовом посмотрела на предводителя.

— Это не то, чего ждёт общество от юной дворянки. — Он покачал головой. — Дмитрию Александровичу следует самому уделять больше внимания вашему наследству. Мы поговорим об этом сегодня после обеда.

Корсаков поклонился и отошёл.

А я скорее упала, чем опустилась на стул.

Внутри всё кипело. И чего же ждёт общество? А главное, какое этому обществу до меня дело?

— Ваш кофе, барышня. — Официант возник словно из ниоткуда.

Видимо, будучи хорошо вышколенным, ждал окончания разговора. На столе передо мной оказались чашка из белоснежного фарфора с ароматным паром над ней, сливочник