Таверна на прокачку 6 - Олег Валентинович Ковальчук

— Здравствуй, — сказал я, поспешно вставая. — Ты подошла очень тихо, я и не заметил.

— Я два раза окликнула, — она улыбнулась. — Просто ты не слышал. Оно и неудивительно, книжка, наверное, интересная. Ну а я решила проверить, дышишь ли, а то и не шевелился.

— Дышу, — кивнул я.

— Уже хорошо. — Вероника подошла ближе и кивнула на книгу у меня в руках. — «Сказания героя»?

— Знаешь её?

— Читала. В детстве, потом ещё раз, года три назад. У отца в конторе лежит, только у нас переплёт другой, зелёный, — Она склонила голову набок. — Хочешь, расскажу, что там дальше? Ты ведь ещё до середины не добрался.

— Не порти впечатление, — я поднял ладонь. — Терпеть не могу, когда рассказывают финал.

Вероника рассмеялась.

— Вот и отец такой же. Ругается, когда я ему рассказываю о прочитанных книгах, которые он еще не читал.

Она подобрала подол и села на ту же сосну, только с другой стороны от книг, оставив между нами благопристойное расстояние. Охранник на пригорке шевельнулся и снова замер.

— Можно? — спросила она уже после того, как села.

— Место свободное, — сказал я. — Правда, за вид с этого бревна я беру два медяка. Или интересную историю.

— Дорого.

— Зато закат включён в стоимость.

Она снова легко рассмеялась и я поймал себя на мысли, что смеётся она красиво.

Так, стоп. Я поставил эту мысль на паузу и убрал в дальний ящик. С чувствами разберёмся потом.

Разговорились мы неожиданно быстро.

Началось с книги: она спросила, что я думаю о страннике, и я честно сказал, что для сказочного героя он подозрительно много ноет. Вероника возмутилась и заявила, что это не нытьё, а тоска по родине. А ведь прибыл он из-за моря, и переплыть обратно он так и не смог. У этого чувства в риторике отдельное название есть.

— В риторике? — переспросил я.

— Меня учили, — просто сказала она. — Отец нанимал учителя, который жил с нами три года. Он говорил: дочь купца должна уметь считать и говорить, иначе её обманут дважды.

— Мудрый человек твой отец.

— Он хитрый. Хотя, это иногда одно и то же. — Вероника посмотрела на воду. — Учитель был из столицы. Скучный до жути, но за три года я прочла столько, сколько иные за жизнь не прочтут. И теперь мне это немного мешает.

— Чем?

— Тем, что мне не с кем об этом говорить, — она пожала плечами. — Девушки в моём кругу обсуждают ткани и женихов. Мужчины при отце обсуждают цены и опять же меня. А если я вдруг вступаю в разговор, все делают вид, что это очень мило.

Я хмыкнул.

— Знакомо.

— Да? — она повернулась ко мне.

— Ага. Только у меня наоборот: я говорю о деле, а все слышат мальчишку, который чего-то лопочет. Приходится сначала накормить, а потом уже говорить. Сытый человек ленив и слушает лучше.

Вероника посмотрела на меня внимательно.

— Это… на удивление верно.

Дальше пошло само.

Она рассказала легенду про озеро, у которого мы сидели, вернее, про такие озёра вообще: будто бы в старину в них смотрелись, чтобы увидеть свою судьбу, но смотреть надо было в сумерках, когда вода уже потемнела, а небо ещё нет. И будто бы одна девушка увидела там не своё будущее, а чужое, и всю жизнь потом прожила чужую.

— Красивая история, — сказал я. — И страшная.

— Почему страшная?

— Жить чужую жизнь всегда страшно, тогда своей и не будет. А чтобы это понять, никакого озера не надо.

Вероника помолчала.

Потом я объяснил ей то, чего она не поняла в третьей главе. Там странник рассуждал о «весах, на которых взвешивают не золото, а время». Для неё это было загадкой, а для меня совершенно прозрачная метафора про то, что время дороже денег и что тратить его на нелюбимое дело, худшее из мотовства. Я так и сказал, только своими словами.

Она слушала, чуть нахмурившись, и в какой-то момент кивнула.

— Погоди. Так это же простая мысль.

— Простые мысли самые полезные. Сложными хорошо только хвастаться.

— Да ты… — она усмехнулась. — Ты сейчас говоришь как мой учитель. Он тоже вечно повторял, что если умную вещь нельзя объяснить кухарке, то она не умная, а запутанная.

— Мне уже нравится твой учитель.

Она звонко рассмеялась, а потом воскликнула:

— Ой, смотри, звезда упала! — она тут же зажмурилась, явно загадывая желание.

Я не мешал. Уже совсем стемнело, вода стала чёрной, и над лесом загорелись яркие звёзды, каких в моём мире не увидишь ни в одном городе.

— Там дальше есть одна строчка, — сказала вдруг Вероника. — Я её запомнила, потому что не поняла. Странник пишет: «И тосковал я не по дому, а по малым вещам: по горячей воде, что просто текла из стены, а я и не понимал её ценности. И по горькой чёрной гадости, без которой не проснуться по утрам».

Я замер.

Горячая вода и кофе. Он ведь написал про кофе. Сколько лет этой книге? Пятьдесят, а может, и все сто. Я так и представил, как бессмертный и безусловно опасный человек сидел при свече, в чужом мире, и писал чужим языком, чужими буквами про утренний горький кофе. А ведь это была самая мучительная и самая нелепая часть его тоски.

Мне это всё еще только предстоит, если выживу конечно. Прошло только две недели, а я уже тоскую по благам цивилизации.

— Что-то не так? — Вероника смотрела на меня с беспокойством.

Я медленно выдохнул.

— Нет, — сказал я. — Просто… красиво сказано.

— Правда? — она обрадовалась. — А я всё думала, что это за питьё такое. Учитель говорил, что это выдумка для красоты. Мол, никто не станет варить зёрна, чтобы горькое пить.

— Станет, — сказал я. — Ещё как станет. И платить за это будет втридорога.

Вероника рассмеялась и вдруг посмотрела на меня иначе. Не как на забавного деревенского повара с интересной книжкой.

— Слушай, — сказала она. — Можно вопрос?

— Валяй.

— Сколько тебе лет?

Я мысленно прикинул, что говорил Сыч и прочие.

— Я не знаю, а окружающим и считать было не за