Погоня за судьбой - Ди

утвердился с появлением четвёртого изобретения — нейроинтерфейса. Вот он-то, наконец, и позволил присвоить чужие тело и разум… Инструмент окончательного отчуждения. Добровольного рабства, которое продают как свободу… Ты сам заплатишь за верёвку, на которой тебя повесят, но перед этим поставишь лайк под сгенерированным видео своей казни… Сколько идиотов уже зашили себе в головы эту дрянь?

Взгляд его бесцветных глаз миновал массивные силуэты офицеров, солдат и рабочих, их плечи и скрытые за масками лица, и обратился прямо на меня. Взгляд беззлобный и будто бы полный мимолётного сожаления — как сожалеет человек о поломке электроприбора, выбрасывая его в мусорное ведро. Напряжение в воздухе росло, арестант сверлил меня глазами и морщил лоб, а я зажмурилась и вновь принялась изучать странное оранжевое пятно. Пропитываться размеренной пульсацией его сердца, оглядывать незримую связующую нить. Я пыталась понять, что это такое.

— Антон Савельевич, — произнёс Матвеев, — вы поднаторели в политэкономии и политической теории, но какое это имеет отношение к делу? К чему вы ведёте? Пытаетесь заболтать всех нас?

— Немного терпения, мой прямолинейный друг, — снисходительно усмехнулся Крючков. — Антропологический переход к неокапитализму случился совершенно незаметно. Люди уже навсегда и безвозвратно поделены на элиту, которая живёт по две сотни лет, кушает мясо и дёргает за ниточки, и на живое сырьё для удовлетворения амбиций этой самой элиты… Крайняя нищета, жареные насекомые вместо еды и блаженное пребывание в красочных виртуальных мирах — вот, что уготовано всем, кто не входит в высшую касту. Часть населения Земли и окраинных миров всё ещё сопротивляется такому порядку вещей, но это ненадолго. Даже если они преуспеют сейчас, их дети всё равно отправятся в стойло — добровольно и с песней. И наш с вами подарок землянам — возможность межпланетных перелётов — лишь отсрочил неизбежное.

— Это противоречие между нашими обществами — одна из опор существования Ковчега, — согласно кивнул полковник Матвеев. — Мы не должны были уронить нашу родину в рабство — в любое, даже цифровое, — и стать такими же, как земляне. Глядя на человечество, мы не должны были забывать о том, что смотримся в кривое зеркало.

Крючков на мгновение задумался о чём-то. Затем обвёл взглядом тёмную сферу зала перед собой, будто пересчитывая присутствующих, пытаясь каждому заглянуть в лицо сквозь непроницаемую маску.

— Все вы, мои соотечественники, цените семью превыше всего, — наконец сказал он. — У тебя трое детей, Матвеев, и ты хорошо знаешь — пока у человека есть семья, лишить его человеческого обличья трудно… Но там, снаружи семья уже ликвидирована. Её объявили пережитком, подменив истинную связь — симулякрами в социальных сетях и культом гипертрофированного «я». Семья низведена до смешного анахронизма и кое-где даже запрещена — там, где это было возможно… Не мне тебе рассказывать — вспомни, что творится на обоих американских континентах, в этом цирке бесполых изуродованных псевдосвободой хохочущих каннибалов… Но даже там, человека превратили просто… в голодный, вечно неудовлетворённый рот. Лишили всего — земли, жилья, машины. Оставили только жажду потреблять, завидовать. Жажду жаждать… Какая уж тут семья?

Экс-генерал шумно вздохнул — казалось, его и вправду волновали судьбы чужих людей, живущих за десятки световых лет отсюда.

— Сообщество людей превратили в атомизированную массу, — произнёс он. — В человечину. Но грустная ирония в том, что вчерашним капиталистам всего этого мало. Контроль над поведением и даже над самими людьми стал уже пережитком прошлого. Неокапитализм исчерпал себя, и теперь элиты захотели получить власть над единственным, что было им ещё неподвластно — над человеческими душами. Они решили, что человечество созрело к пост-антропологическому переходу в пост-неокапитализм… Ты, наверное, спросишь — в каком виде случится этот переход?

Заданный вопрос повис в воздухе без ответа — Матвеев лишь повёл могучими плечами.

— Этого не произойдёт, — словно топором отрубил Крючков. — Структуру мира, в котором существует и живёт Конфедерация, выстроили люди, считающие себя гениальными, неимоверно сильными и хитрыми. Практически богами. Но на деле — это всё те же карманные воришки, навсегда застрявшие во власти своего младенческого хватательного рефлекса. Ещё и ещё… Больше и больше… Хватать всё, что попадётся под руку и заталкивать в пасть… Жалкие, примитивные обезьяны!

Генерал презрительно фыркнул и сплюнул на пол.

— Жадность — это свойство людей старого мира, — сказал Матвеев. — Это пережиток времён, когда человек был обделён, а потому жаждал бо͐льшего.

Из задних рядов, сквозь маску, прорвался сдавленный, хриплый голос:

— Да он просто безумен!

Матвеев резко обернулся, но Крючков остался невозмутим.

— Тогда как ты, Матвеев, объяснишь поведение людей, которые уже имеют в кармане полмира, но им всё мало? — вопросил Крючков, задрав брови. — Что это? Психическая болезнь? Врождённый дефект homo sapiens? Неотъемлемая часть человека как вида?

Тишина в зале была звенящей, всё внимание было обращено к оратору.

— И вот мы вступаем на неизведанную территорию, правда, полковник? — ехидно полуспросил Крючков. — Все эти побасёнки про «новый мировой порядок», все эти гениальные планы подчинения, виртуальные миры и даже хитрые искусственные эпидемии — они все про одно. Про деньги, которые им никогда не потратить, и про господство над такими же, как и они — жадными убогими плебеями, но только чуть победнее… Даже сейчас, искусственно продлевая себе жизнь на десятилетия, их фантазии хватает только на то, чтобы жрать в три горла и поплёвывать сверху на тех, кого они поработили. Их жирные холёные дети, утопая в собственной никчёмности и бесполезности, гибнут от переедания и передозировок, а сами они называют своё копошение в дерьме «властью». — Крючков презрительно скривился и изобразил в воздухе кавычки. — Они даже не понимают, для чего всё это делают — это просто агония медленно умирающих глистов.

— Справедливая власть возможна, — неуверенно возразил Матвеев. — В истории есть масса примеров…

— Оставь эту благостную чушь! — Крючков раздражённо махнул рукой. — Это местечковые исключения из общего правила. А уж мировое правительство возможно только в одной форме — в виде жадной и бесчеловечной надстройки над рабами. Но это не власть — это господство. И все свои проблемы и задачи господа решают только одним способом. Войной. А в их глобальном мире больше нет государств и войн между государствами, а значит незачем думать — просто покупай ластик по вкусу, стирай всё, что не нравится и рисуй заново!

Острые черты его лица исказила ухмылка, полная горькой иронии.

— Ты, неудачница… — Через зал он уставился на меня водянистыми глазами, и по спине моей пробежал холодок. — Да, ты. Волкова. Осмелилась прийти сюда без маски? Это вызывает уважение… Ты ведь была на Пиросе и видела всё это… Эту репетицию.

— Репетицию… — едва слышным