Воронцов. Перезагрузка. Книга 11 - Ник Тарасов

Я прошелся по тесной комнатке, заглянул за ширму, где стояли батареи.

— Кислоту когда меняли?

— Вчера утром, господин полковник! По графику! Плотность проверена!

Я подошел к банкам. Электролит был прозрачным, пластины чистыми. Никакого белого налета сульфатации. Клеммы блестели, смазанные жиром.

— Журнал покажи.

Парень метнулся к столу, подал мне амбарную книгу. Я пролистал последние страницы. Записи велись аккуратно, почерк четкий, время проставлено до минуты.

— Молодец, — я вернул журнал. — Службу знаешь. Если кто спросит — я здесь был, проверку провел. Замечаний нет.

— Рад стараться!

Я вышел на крыльцо. Ветер усилился, швыряя в лицо мокрую крупу.

Внеплановая проверка показала, что система работает. Но теперь эта система гнала меня вперед быстрее, чем любой приказ Каменского.

— В Подольск, Захар, — сказал я. — И гони так, будто за нами черти гонятся.

Захар, который по моему тону понял, что шутки кончились, лишь коротко кивнул и подобрал вожжи.

— Дорога дрянь, Егор Андреевич, — буркнул он, глядя на темнеющий тракт. — Развезло всё.

— Знаю. Но нам надо успеть.

* * *

Путь до Подольска превратился в пытку.

Зима, еще недавно державшая землю в железном кулаке, вдруг ослабила хватку. Приближающаяся весна, ранняя и грязная, превратила дороги в месиво.

Это был не снег и не лед. Это была густая, чавкающая субстанция, смесь глины, воды и подтаявшего наста.

Моя подвеска на кожаных ремнях, которой я так гордился, работала на пределе. Каждый удар отдавался в позвоночнике тупой болью.

Ночевали мы на постоялом дворе, не доезжая Серпухова, всего три часа. Я провалился в сон мгновенно, едва голова коснулась жесткой подушки, и так же мгновенно проснулся от толчка Захара.

— Пора, Егор Андреевич. Лошадей сменили.

Утро встретило нас серым туманом и моросью.

Мы ползли. Именно ползли, потому что ехать быстрее было невозможно. Лошади выбивались из сил, их бока ходили ходуном, от шкур валил пар. Захар, обычно молчаливый, то и дело подбадривал их, то ласковым словом, то крепким ругательством.

Я сидел и смотрел на проплывающие мимо унылые пейзажи. Черные деревья, серые поля, грязные деревни.

В голове крутилась одна мысль: Подольск.

Там, в дыму заводских труб, сейчас решалось что-то важное. Иван Дмитриевич не стал бы поднимать тревогу и лично руководить операцией из-за мелочи. Если он написал «начинаем захват», значит, сеть, которую он плел месяцами, наконец-то затянулась.

Мы въехали в Подольск только к обеду следующего дня.

Город встретил нас привычным уже шумом и гарью. Но сегодня этот шум казался мне иным. В нем слышалось напряжение.

Мы, забрызганные грязью, прогрохотали по мостовой и свернули к заводским воротам.

Здесь всё было как обычно: очередь из подвод с сырьем, крики приказчиков, гул паровых машин. Григорий держал темп, завод работал как часы.

Но я искал глазами не это.

Я искал зеленые мундиры жандармов. И я их увидел.

Они не стояли в оцеплении, не бросались в глаза. Но опытный взгляд выхватывал детали: вот у склада стоят двое крепких парней в штатском, но с армейской выправкой. Вот у проходной, вместо сонного вахтера, дежурит незнакомый унтер с цепким взглядом.

Захар остановил лошадей у крыльца конторы.

— Приехали, Егор Андреевич, — выдохнул он, вытирая пот со лба.

* * *

Я ворвался в контору Подольского завода, едва не сорвав дверь с петель. Захар, пыхтя, ввалился следом, на ходу отряхивая с себя килограммы дорожной грязи.

В кабинете, который я ещё недавно считал своим временным убежищем, было тихо и накурено так, что хоть топор вешай. Но табак был не мой и не григорианский — пахло дорогим столичным зельем, смешанным с ароматом крепкого кофе.

Иван Дмитриевич сидел за моим столом. Он выглядел так, словно не спал трое суток, но при этом умудрялся сохранять пугающую ясность взгляда. Его мундир был расстегнут, на столе, поверх моих производственных графиков, лежала карта Москвы и стопка серых папок с грифом «Особой важности».

— Живой, — констатировал он, поднимая на меня глаза. В голосе не было ни радости, ни облегчения — сухая фиксация факта. — Садитесь, Егор Андреевич. Кофе будете? Правда, он уже остыл.

— К чёрту кофе, — я швырнул шапку на подоконник и рухнул на стул напротив. — Иван Дмитриевич, какого дьявола? «Начинаем захват»? Почему я узнаю об этом последним? Почему в телеграмме?

Глава Тайной канцелярии медленно подвинул ко мне одну из папок.

— Потому что вы, мой друг, слишком эмоциональны. Вы инженер, вы творец. А охота на зверя требует холодной головы и отсутствия… личных счетов.

Он сделал глоток из чашки и поморщился.

— Пока вы учили офицеров азбуке Морзе и писали уставы, я делал свою работу. Грязную, скучную, но необходимую. Вы ведь помните те фальшивые чертежи, что мы подбросили? И ту историю с гуттаперчей?

— Помню, — буркнул я, чувствуя, как адреналин сменяется глухой усталостью. — Кто-то скупил всё в Петербурге.

— Да. И не только. — Иван Дмитриевич откинулся на спинку стула, сцепив пальцы в замок. — Мы начали раскручивать этот клубок с конца. С купца, на чьё имя был оформлен груз. Обычный подставной болван, зиц-председатель. Но он вывел нас на посредника. А тот — на склад в Лефортово.

Я слушал его, и перед глазами вставала картина той невидимой войны, которая шла в московских переулках, пока я прокладывал кабель в лесах.

— Я не стал брать склад штурмом, — продолжал Иван Дмитриевич. — Слишком мелко. Мы установили наблюдение. Круглосуточное. Мои люди сменялись каждые четыре часа. Мы фиксировали каждого, кто входил и выходил. Грузчики, приказчики, посыльные… И вот три дня назад удача улыбнулась нам.

Он вытащил из папки листок — карандашный набросок. Узкое лицо, бегающие глаза, неприметная одежда.

— Курьер. Он вышел со склада с пакетом за пазухой. Нервничал. Оглядывался. Мои люди вели его через пол-Москвы. Он петлял, менял извозчиков, заходил в трактиры через парадное и выходил через чёрный ход. Профессионал, скажу я вам, но… недостаточно хороший.

Иван Дмитриевич усмехнулся, но улыбка эта напоминала оскал волка.

— Мы взяли его в глухом тупике у Хитрова рынка. Тихо, без шума. Мешок на голову — и в карету.

— И он заговорил? — спросил я.

— Не сразу. — Иван Дмитриевич деликатно умолчал о методах допроса, и я был благодарен ему за это. — Он оказался крепким орешком. Фанатик. Твердил что-то о «новом мировом порядке» и «великой миссии». Но