Время наступать - Петр Алмазный

И тем не менее, Грибник не торопился с выводами. Он сидел, положив руки на стол, и внимательно изучал задержанного, внешность которого совпадала с описанием, сделанным капитаном Юрловым.

— Рассказывайте, — наконец произнес Грибник.

— Что рассказывать-то? — пробормотал Лазорович, поднимая голову. Глаза у него были красные, воспаленные. Видимо, от недосыпа. — Схватили меня немцы, увезли. Допрашивали. Потом я сбежал. Вышел на наш КПП.

— А подробности? — Начальник особого оперативного отдела достал папиросу, прикурил, выпустил струйку дыма к потолку. — Где взяли? Кто допрашивал? Что спрашивали? Как сбежали?

Лазорович отвел взгляд.

— В лесу взяли. Недалеко от того места, где на нас с Петровым напали. Допрашивал офицер, по-русски говорил, с акцентом. Спрашивал, кто я, откуда, куда иду. Я сказал, что из этих их фольксдойче я, от большевиков бегу.

— И поверили?

— Не знаю. Били. Потом бросили в подвал. Я отлежался, нащупал в стене щель, выковырял кирпич, за ним еще несколько. Так и выбрался. Там лес рядом. Ушел.

— Куда ушли?

— На восток. К Минску.

— Почему не к партизанам?

— Не знал, где они. А на Минск выйти легче.

Грибник молчал, курил. Лазорович сидел, не поднимая глаз. Тишина давила на уши.

— Так, — сказал майор госбезопасности, докурив и затушив окурок о край стола. — А теперь, гражданин Лазорович, ответьте мне на один вопрос. Почему немцы вас отпустили?

— Я сбежал.

— Сбежали, — усмехнулся Грибник. — Из подвала, где стены кирпичные, а охрана наверху. Через щель, которую выковыряли голыми руками. С пакетом, который немцы почему-то не отняли…

Лазорович побледнел.

— Я не знаю…

— Знаете, — оборвал начальник особого оперативного отдела. — Вы знаете. И я знаю. Вас отпустили. С заданием.

— Никакого задания у меня нет, — голос Лазоровича дрогнул.

— Есть, — твердо сказал Грибник. — Иначе бы мы с вами сейчас не разговаривали.

Он подошел к Лазоровичу вплотную.

— Что в пакете? — спросил он тихо.

— Не знаю. Мне не сказали.

— Кто вас завербовал? Кто дал задание?

— Никто. Я подпольщик. Я…

— Молчать! — рявкнул майор государственной безопасности, и эхо заметалось по подвалу. — Молчать и слушать. Я не знаю, кто вы на самом деле. Может, вы и вправду подпольщик. А может, немецкий агент. Но я точно знаю одно, вас отпустили. С пакетом, который вы должны передать известному вам лицу. Вы должны мне немедленно сообщить, кому и как вы собирались передать этот пакет. А — нет… Что ж, выбор, гражданин Лазорович, у вас небогатый.

— Пакет предназначен для командующего Западным фронтом, генерала армии Жукова, — признался тот. — Остальное я скажу только ему лично.

Берлин, квартира Вилли Лемана, 15 августа 1941 года.

Леман сидел в своем домашнем кабинете и просматривал документы, которые принес с собой из управления. Служебная папка с грифом «Секретно» лежала перед ним. В ней были заявки на перевозку войск и техники по железной дороге.

Обычная работа для сотрудника транспортного отдела гестапо. Вот только сегодня в этих заявках было кое-что необычное. Брайтенбах перелистывал страницы, сверяя маршруты, даты, наименования частей.

Приказ о переброске 4-й танковой группы Гёпнера из района Минска в район Пскова. Сосредоточение 16-й и 18-й армий под Лугой. Перебазирование 1-го и 2 воздушных флотов на аэродромы под Нарвой.

Не надо быть крупным военным специалистом, чтобы понимать, что это не просто перегруппировка. Это подготовка к большому наступлению. И цель его Ленинград. Похоже, именно там фюрер решил отыграться за поражение в Белоруссии.

Леман отложил папку, достал из тайника лист тонкой, почти прозрачной бумаги. Принялся писать, выводя буквы мелко, убористо, почти стенографически. Это было его очередное донесение.

«Центру. По данным, полученным из документов транспортного отдела, 4-я танковая группа Гёпнера перебрасывается из-под Минска в район Пскова. 16-я и 18-я армии сосредотачиваются под Лугой. 1-й и 2-й воздушные флоты — на аэродромах под Нарвой. Сроки: конец августа — начало сентября. Предположительная цель — Ленинград. Брайтенбах».

Он перечитал написанное, зашифровал, переписал на чистовик. Спрятал лист в потайной карман плаща. Через час Леман сидел уже за другим своим столом, в управлении, перебирая бумаги. В кабинет вошел курьер, положил новую папку.

— Господин криминальинспектор, срочные заявки из штаба ОКВ.

— Спасибо, — гауптштурмфюрер кивнул, взял папку.

Он просматривал документы, делая вид, что проверяет соответствие форм. На самом деле Брайтенбах запоминал. Его подозрения подтверждались. Вермахт и впрямь готовился к масштабной переброске войск на север.

— Много работы, господин гауптштурмфюрер? — спросил сосед по кабинету, пожилой чиновник, не поднимая головы от своих бумаг.

— Как обычно, — ответил тот. — Война.

Он закрыл папку, отложил в сторону. Сегодня вечером он должен передать все, что узнал в Центр. По окончанию рабочего дня, Брайтенбах был уже на окраине Шарлоттенбурга, где у него была назначена встреча со связным.

Он шел по пустынной улице, держась теней. На нем был старый плащ и шляпа, в каких он ходил на подобные встречи уже много лет. В подкладке плаща, зашитые в специальный карман, лежали документы.

На скамейке в маленьком скверике, где обычно гуляли матери с детьми, но сейчас было пусто, сидел человек. В похожей шляпе, с газетой в руках. Леман подошел, сел рядом, развернул свою газету.

— Что нового, Вилли? — тихо спросил человек, не поднимая головы.

— Гитлер готовит массированное наступление на Ленинград, — так же тихо ответил Леман. — По меньшей мере несколько крупных войсковых соединений перебрасываются на север.

— Сроки?

— Конец августа — начало сентября. Точной даты пока нет, но перевозки идут полным ходом.

Связной помолчал, потом спросил:

— Что еще?

— Больше ничего.

— И этого пока достаточно, — сказал человек. — Спасибо.

Он сунул руку в карман плаща, достал конверт, незаметно переложил в карман Лемана. Обратно перекочевала составленная гауптштурмфюрером шифровка.

— Что в конверте? — спросил Брайтенбах.

— Как всегда — деньги и новые указания, — ответил связной. — На словах просьба беречь себя. Ты нужен нам живым.

Леман промолчал.

— Когда следующая встреча? — спросил он.

— Через три дня. В обычном месте. Если будет срочное — сигнал по телефону, как договорились.

— Понял.

Человек встал, свернул газету и пошел прочь. Брайтенбах еще минуту посидел на скамейке, потом тоже поднялся и направился домой.

Минск, штаб Западного фронта, 15 августа 1941 года.

Я вышел из кабинета, прошел по коридору, спустился по лестнице в подвал. Часовой у двери козырнул, пропуская меня. Грибник ждал в коридоре, курил, прислонившись к стене. Увидев меня, бросил окурок в мусорный бачок.

— Где он? — спросил я.

— В третьей камере, Георгий Константинович, — ответил майор госбезопасности, затушив окурок. — Сначала юлил, врал, а потом сказал, что все расскажет только вам лично.

— Как-нибудь мотивировал?