Без права на второй заход - Алексей Хренов

18 августа 1940 года позже войдёт в историю как «Самый трудный день» Битвы за Британию. Лёха, глядя на происходящее, только мрачно усмехнулся бы человеку, придумавшему это название.

«Трудный» — звучало слишком спокойно. Слишком мирно. Будто речь шла о плохой погоде, сломанном моторе или неудачной посадке.

Немцы в тот день методично и зло молотили аэродромы южного побережья, словно пытались выбить у Англии зубы.

Горели Форд, Госпорт, Полинг. Над берегом тяжело поднимались густые столбы чёрного дыма, сирены почти не замолкали, а «Юнкерсы», «Хенкели» и «Мессершмиты» появлялись снова и снова — выныривали из солнца, валились в пикирование и кружили над аэродромами с холодным, неторопливым терпением стервятников, уверенных, что добыча уже никуда не денется.

К тому моменту, когда их подняли, над всем южным побережьем уже вовсю кипела свалка, но в воздух у Портсмута пока уходили только они.

«Опять впереди планеты всей», — отстранённо подумал Лёха.

601-я только что вернулась с вылета. На стоянках рядом царила нервная суета. Механики торопливо тянули шланги, набивали патронные ленты, возились у пробитых плоскостей и орали сквозь рёв моторов. Лётчики, не снимая спасательных жилетов и парашютов, жевали наскоро собранные бутерброды прямо у крыльев своих «Харрикейнов», поглядывая в небо.

Над Ли-он-Солент немцы появились после полудня.

В час дня завыла сирена. «Харрикейн» с цифрой пять напрочь отказался запускаться, поэтому в воздух поднялась только пара самолётов, сверкая номерами «6» и «7» на хвостах.

«Сикс-севен», — как произносили в его времени абсолютно идиотский мем британские дети.

Радар засёк приближающуюся группу самолётов — они поднялись парой на перехват, когда до цели оставалось минут двадцать.

В наушниках затрещало помехами, потом прорезался голос с земли — спокойный, чуть усталый, словно диспетчер уже третий день не вылезал из кресла:

— «Фиги», это «Контроль». Большая группа бандитов со стороны моря. Высота четыре тысячи метров. Курс один-девять-ноль.

Лёха машинально глянул вперёд, щурясь от солнца. И почти сразу они увидели их сами.

Сначала — просто грязную полосу в небе над морем. Потом солнце скользнуло по фонарям кабин, и полоса постепенно распалась на отдельные самолёты.

«Штуки». «Восемьдесят седьмые». И много.

Они шли несколькими группами, неторопливо и уверенно, будто уже считали этот берег своим. Чёрные кресты, неубираемые шасси в обтекателях, плотные тройки, висящие в воздухе с каким-то омерзительным спокойствием. Бомбы под крыльями — тяжёлые, сигарообразные — покачивались в такт полёту, словно сами выбирали, кому сегодня не повезёт.

А высоко сверху, почти теряясь в дымке, поблёскивали крошечные искры.

«Мессершмитты», те, кто должны были прикрывать эту неторопливую армаду от таких наглых, как Лёха.

— «Фиги», это «Контроль». Две группы на подходе. Семь минут. Третья группа — десять минут. Сообщите количество бандитов.

— «Контроль», «Фиг один». До шестидесяти пикировщиков и до сотни в прикрытии.

Лёха мягко переложил «Харрикейн» в левый вираж, уходя влево от надвигающейся армады. Самолёт послушно завалился на крыло, описывая широкую неторопливую дугу, — в надежде пропустить группу расчистки и зайти сбоку на бомбардировщики.

— Шестой — седьмому. Заходим снизу.

— Шестой на связи, принял, — голос Эрика в наушниках звучал спокойно, будто он летел на прогулку. — Вижу гостей.

Группа расчистки прошла мимо на значительном удалении и на пару, а то и больше, километров выше. Слишком уверенные в своём превосходстве, что бы отвлекаться на одинокую пару самолётов. А может просто не заметили на фоне моря.

Лёха выдохнул, дождался, пока «сто девятые» проскочат вперёд, и бросил в эфир:

— Шестой — седьмому. Начинаем.

Они растянулись метров на пятьдесят по фронту и примерно на двести по дистанции. Не строй — скорее два хищника, которые стремительно крались к стаду, надеясь, что добыча не успеет понять, что её уже съели.

Скорость «Харрикейнов» была почти вдвое выше, чем у гружёных «Юнкерсов», и они использовали это с какой-то почти музыкальной лёгкостью. Заход снизу — верхнее прикрытие откровенно их прозевало, пологая горка, загнать тушу в прицел, короткая очередь, и ещё одна. Увидеть, как из двигателя потянулся дым, уйти чуть вниз и в сторону, снова горка — будто всё происходящее было частью учений, а не попыткой двух слегка сумасшедших пилотов влезть в середину немецкой армады.

Эрик шёл чуть сзади и справа, наблюдая, как «Харрикейн» Кокса почти играючи вспарывает очередями строй пикировщиков. И именно в этот момент он вдруг понял, что ему весело. По-настоящему.

Страх куда-то исчез. Его просто смыло ревущим воздухом, запахом пороха и этим невероятным ощущением скорости.

«Штуки» казались неповоротливыми, медленными и беззащитными снизу. У каждой сверху торчал один-единственный пулемёт стрелка, который судорожно дёргался во все стороны, иногда поливая небо трассами. Немцы стреляли много, яростно и, как показалось Эрику, совершенно безнадёжно.

Он был слишком быстрым. Зато они — слишком большими.

Да, он промахивался. Часто. Намного чаще, чем хотелось бы. Но при четырёх тяжёлых «Браунингах» это уже не имело большого значения. Если очередь всё-таки попадала — бомбардировщик начинал разваливаться с какой-то пугающей готовностью.

Эрик отстал и шёл сзади, добивая машины, которые после атак Кокса уже тянули за собой дым, теряли куски обшивки или летели в странных позах, словно не могли решиться упасть.

Сорок секунд хаоса, трасс и дыма — и строй бомбардировщиков начал превращаться в испуганную кучу. Немцы ломали порядок, мешали друг другу, пытались отвернуть в сторону.

Одна «Штука» падала в море.

Эрик запомнил её отчётливо. Горящий самолёт медленно кружился вниз, как подбитая чёрная птица. На мгновение он даже различил две крошечные фигурки, отделившиеся от самолёта. Парашют раскрылся только один.

Потом «восемьдесят седьмой» ударился о воду. На мгновение море вспухло белым столбом, вспыхнуло оранжевым огнём и тут же снова стало серым и равнодушным, словно ничего не произошло.

Следующий самолёт сам вполз в прицел. Эрик дал короткую очередь, и двигатель «Юнкерса» мгновенно окутался дымом. Машина дёрнулась, начала терять высоту и медленно заваливаться в сторону.

Третий бомбардировщик лишился крыла почти красиво — огромная чёрная плоскость пошла дырами, вдруг оторвалась, перевернулась в воздухе и отдельно ушла вниз, а сам самолёт вдруг потерял всякое желание летать и мгновенно исчез сзади за фонарём.

Впереди мелькал «Харрикейн» Кокса. От него к строю бомбардировщиков снова и снова тянулись огненные трассы, и вся немецкая армада уже напоминала разворошённый пинком муравейник.

А потом патроны закончились.

Это всегда происходит неожиданно.

Только что ты был грозой Люфтваффе, жал на гашетку