Июнь 1941 года - Алексей Михайлович Махров

ответный огонь. Пять пулемётов ударили по нашим позициям. Пули секли бруствер, впивались в дёрн, расщепляли стволы деревьев. Одна прошла у самого моего виска, обдав горячим воздухом. Другая ударила прямо перед Терентьевым, выбив фонтанчик земли. Лейтенант даже не пригнулся — он стрелял из «ППД» короткими очередями, целясь по вражеским пулеметчикам.

Справа вскрикнули. Я скосил глаза. Захаров завалился на бок, схватившись за плечо. Сквозь пальцы текла кровь.

— Захар! Живой? — крикнул Терентьев, не оборачиваясь.

— Живой, товарищ лейтенант! — ответил Захаров сквозь зубы. — Кость, кажется, цела.

— Перевяжись! Кузьмин, помоги ему!

Кузьмин отложил «АВС», подполз к Захарову, достал трофейный индивидуальный пакет. А бой продолжался. Немцы на голом берегу были как на ладони. Я бил по ним короткими очередями — по два–три патрона, не больше, чтобы не перегревать ствол, стараясь выцеливать пулеметчиков. Один вражеский пулемёт замолк, потом второй — его снял Терентьев.

Прошло минут пять. Бой плавно перетёк в стадию позиционной перестрелки. Но преимущество постепенно переходило к нам. Ведь немцы лежали на берегу, вжимаясь в траву и корни деревьев. А мы стояли в окопах, защищённые бруствером.

И кто–то из уцелевших вражеских командиров, унтер–офицер или гефрайтер, все–таки понял бесперспективность атаки и дал команду отступить. Солдаты начали отходить короткими перебежками, прикрывая друг друга, таща раненых.

Пара минут — и они скрылись за деревьями, оставив на берегу шесть тел.

Я перевёл дух, сменил «улитку» — последнюю, больше не осталось. Терентьев вытер пот со лба, посмотрел на меня.

— Кажется, они поняли, что нахрапом нас не взять, — сказал я. — Больше на мост не сунутся. Потеряли почти половину взвода.

Терентьев глянул на опустевший берег.

— Поняли. Как думаешь, что они будут делать?

— Сейчас они тщательно оценят риски и сообразят, что без артиллерии эту позицию не взять. Фланговый обход невозможен. А мост простреливается насквозь. Думаю, они обязательно вызовут подкрепление — хотя бы пару пушек.

— У них есть рация? — спросил Терентьев.

— На грузовиках я её не видел. Но они могут послать на мотоцикле нарочного к основным силам. Это надолго — туда–обратно — несколько часов. В лучшем случае подкрепление появится вечером. Но скорее всего — завтра утром.

Терентьев задумчиво посмотрел на аккумулятор в нише. Провода от него уходили под бруствер, к мосту. Он молчал, и я понимал, о чём он думает. Мост заминирован. Одно движение — и два пролёта рухнут в воду. Но приказа на уничтожение нет. И не будет — связь со штабом потеряна. Значит, решение придётся принимать ему самому. И отвечать за него — тоже самому.

— Значит, у нас есть время, — сказал он наконец.

— Командуй, а я, пожалуй, посплю — уже сутки на ногах. Разбуди, как только немцы зашевелятся.

Я сел на дно окопа, прислонился спиной к прохладной земляной стенке и закрыл глаза. Пахло травой, порохом и речной свежестью. Где–то в лесу стучал дятел — монотонно и гулко, как маятник. Усталость навалилась, как бетонная плита. Но уснуть не получалось — слишком много мыслей крутилось в голове.

Первый день войны. Сутки. Всего сутки прошли с того момента, как я очнулся в теле молодого красноармейца, под грохот танковых пушек и пулемётных очередей. А казалось, что прошла целая жизнь — слишком долго тянулся самый длинный день в году — 22 июня 1941 года. Контуженный, ничего не понимающий, я очнулся в этом мире всего двадцать четыре часа назад. Вокруг — танки с крестами на броне, немцы, как на кадрах кинохроники — только цветные, живые и очень злобные. Я успел поучаствовать в отражении танковой атаки всего с одной гранатой и «Наганом», кинжальным фланговым огнём сорвал атаку немецкой пехоты из станкового «Максима», сходил в рукопашную, был арестован командиром роты за мародёрство и нарушение формы одежды, «отмазан» комдивом, послан для налаживания связи в Кобрин. С трудом прорвался туда через заслоны вражеских диверсантов из полка «Бранденбург-800» и десантников из Первого парашютно–егерского полка — только чтобы увидеть пустое здание штаба армии. И утренние приключения — потерял мотоцикл, добыл новый, заминировал мост, — и вот теперь сижу в окопе у реки Рита, жду новой атаки.

Терентьев подошёл и сел рядом. Он долго молчал, потом сказал:

— Спасибо, Володя. Ты много для нас сделал.

— Пока не за что, — ответил я. — Вот когда мост взлетит на воздух вместе с немецкими танками — тогда и поблагодаришь.

— Ты думаешь, они пустят танки впереди пехоты? Что–то сомневаюсь! — даже привстал Терентьев.

— Нет, не пустят, конечно же, а жаль, — усмехнулся я и покачал головой. — Сейчас они подтянут артиллерию, размолотят тут всё в радиусе ста метров. Потом снова пошлют разведку. Потом пехоту. И только потом, если всё это сработает, — танки.

Терентьев сидел рядом и молчал. Его лицо казалось старше своих лет. Глубокие морщины у глаз, седина на висках, плотно сжатые губы. Ему было не больше двадцати пяти, но он уже выглядел как человек, прошедший через всё.

— О чём думаешь? — спросил я, чтобы нарушить молчание.

— О приказе, — ответил он. — Я всё думаю — может, ты прав? Может, стоит взорвать мост прямо сейчас и уходить? Сохранить людей.

— А что тебе мешает?

— Ты знаешь, — он горько усмехнулся. — У меня есть приказ командира отряда. «Охранять объект до особого распоряжения. Уничтожить только при явной угрозе захвата противником и невозможности его дальнейшего удержания».

— Слушай, лейтенант, а вот, к примеру, приказ комдива Недвигина, будет для тебя обоснованным распоряжением? — заинтересовался я. — Если я сейчас метнусь в Малориту, и привезу тебе приказ взорвать мост и отходить на соединение с основными силами, ты как поступишь?

Терентьев глубоко задумался.

Мы снова замолчали. Солнце начало клонится к западу. В окопе пахло сырой землёй, и оружейной смазкой. От реки тянуло прохладой. Где–то в лесу закуковала кукушка, в унисон со стуком дятла.

— Знаешь, Володя, — вдруг сказал Терентьев, — я ведь вчера, когда ты уехал, долго думал над твоими словами. Ну, про то, что немцы — не люди, а упыри.

— И что надумал? — пробурчал я.

— Я раньше никогда не убивал… людей. Стрелять по ним — не страшно, почти как на стрельбище по мишеням. Но вот потом, когда видишь их лица… молодые… еще минуту назад полные жизни… наваливается ужас. Но ты сказал, что они не люди