Резонанс любви - Роберт Фадер

Она любит Луиса, но хочет быть любимой именно как Наталья. Не как чудо, не как спасение, не как красивая случайность. А как женщина.

Журналист: Роберт, что для вас было самым важным в их любовной линии?

Роберт Фадер: Чтобы она не была слишком простой. Мне не хотелось, чтобы они сразу поняли друг друга и просто пошли к счастливому финалу. Мне нравится, когда любовь проходит через неловкость, страх, ревность, смешные моменты, недосказанность.

Луис и Наталья сближаются не потому, что всё идеально. Они сближаются потому, что постепенно перестают прятаться. Она перестаёт прятать нежность за иронией. Он перестаёт прятать любовь за долгом и молчанием.

Журналист: Роберт, вы сами влюблены в Наталью как автор?

Роберт Фадер: Автор должен быть немного влюблён в своих героев. Иначе читатель не поверит. Но это особая любовь — не буквальная, а творческая. Ты любуешься персонажем, переживаешь за него, хочешь дать ему красивые сцены, сильные слова, достойный финал.

Наталья — одна из тех героинь, которых хочется защищать и одновременно не лишать самостоятельности. Она не хрупкая кукла. Она живая женщина: нежная, красивая, упрямая, ревнивая, смелая. Поэтому писать её было очень приятно.

Журналист: Роберт, в финале появляются пингвины. Зачем?

Роберт Фадер: Мне хотелось закончить не только романтикой, но и лёгкой улыбкой. После всей драматичности романа читателю нужен маленький знак: да, город спасён, любовь признана, но Санкт-Петербург всё равно остаётся загадочным.

Пингвины — это абсурдное, милое, почти детское чудо. Они появляются и как будто говорят: «Вы правда думали, что теперь всё будет совсем нормально?» Нет. В таком городе нормальность невозможна. И это прекрасно.

Журналист: Роберт, ваша история всё-таки больше о Петербурге или о Наталье?

Роберт Фадер: О Наталье в Петербурге. Это точнее. Город раскрывает её, а она раскрывает город. Без Петербурга Наталья не прошла бы этот путь. Без Натальи Петербург в романе не стал бы таким тёплым.

Для меня они связаны. Она не просто спасает город. Она учится слышать его. И одновременно учится слышать себя.

Журналист: Роберт, что хотел сказать автор?

Роберт Фадер: Что любовь не надо торопить и нельзя подменять красивыми словами. Она становится настоящей тогда, когда человек перестаёт играть роль и говорит правду.

И ещё: иногда город, случайная встреча, странное приключение или даже оживший грифон нужны только для того, чтобы два человека наконец поняли, что давно идут навстречу друг другу.

Журналист: Роберт, вы верите, что города могут отвечать людям?

Роберт Фадер: Я думаю, города отвечают не словами. Они отвечают состоянием. Иногда ты приезжаешь куда-то и сразу чувствуешь: это не твоё. А иногда город вдруг открывает тебе дверь — видом из окна, вечерним светом, мостом, случайной прогулкой.

Санкт-Петербург для меня именно такой город. Он может долго молчать, но если ответит — ты это запомнишь.

Приложение. Прогулка с автором

Туман снова опустился на Санкт-Петербург.

Он не был густым и холодным, каким бывает туман в тревожных историях. Скорее мягким, почти задумчивым. Он стелился над водой, касался перил мостов, проходил между фонарями и делал город похожим на черновик старого письма, которое кто-то начал писать и не решился закончить.

Луис шёл рядом с Робертом Фадером по набережной Мойки.

Некоторое время они молчали. После всего, что случилось, даже Луису не хотелось сразу задавать вопросы. Город был тихим, вода — почти неподвижной, а дома смотрели на них с тем самым выражением петербургских фасадов, в котором всегда есть немного красоты, немного усталости и немного тайны.

Первым всё-таки заговорил Луис.

— Скажи мне, Роберт… читатели поняли, какой это был мост?

Роберт посмотрел на воду и улыбнулся не сразу.

— Не будем делать всё слишком простым.

— То есть ты опять оставляешь им загадку?

— Конечно. Но я дам подсказку. Пусть ищут мост через Мойку в створе улицы Глинки и улицы Труда. Он соединяет Казанский и Второй Адмиралтейский острова. Этого достаточно, чтобы внимательный читатель всё нашёл.

Луис остановился и посмотрел на него с подозрением.

— Ты же понимаешь, что они просто погуглят?

— Вот именно. Иногда литература должна заставлять человека открыть карту.

Луис медленно кивнул.

— Значит, всё-таки он.

— А ты сомневался?

— После грифонов, пингвинов и летающих музеев я уже сомневаюсь даже в собственной биографии.

Роберт усмехнулся.

Они пошли дальше. Фонари отражались в воде длинными дрожащими линиями. Где-то далеко прошёл катер, и его волна мягко ударила о гранит.

— Я, если честно, ожидал другого, — сказал Луис. — Думал, ты заставишь меня сражаться с другими загадочными статуями Санкт-Петербурга. Здесь же материала хватит на десяток катастроф.

— Хватит, — согласился Роберт.

— А ты вместо этого ввёл Наташу.

— Капитана Наташу.

— Не меняет дела. Ты злой человек, Роберт. Тебе нравится делать мне больно.

Роберт посмотрел на него с лёгкой, почти виноватой улыбкой.

— Но зато ты стал честнее.

— Это спорное утешение.

— Зато красивое.

— Красивое для читателей. Мне-то было не очень весело.

— Героям редко бывает весело в хорошей истории.

Луис фыркнул.

— Значит, в следующей истории ты снова меня куда-нибудь втравишь?

— Возможно.

— Куда?

Роберт задумчиво посмотрел вперёд.

— Может быть, в Москву.

Луис резко остановился.

— Нет.

— Что «нет»?

— Не хочу в Москву.

— Там тоже много интересного.

— Я не спорю. Но не надо. Любой город. Хоть Торжок! Любая аномалия. Любой оживший памятник. Хоть снова пингвины. Но только не Москва.

— Странно слышать от человека, который пережил кражу Санкт-Петербурга.

— Именно поэтому я и хочу немного отдохнуть.

Роберт рассмеялся негромко.

— Хорошо. Пока оставлю тебя в покое.

— «Пока» звучит угрожающе.

— Я писатель. Угроза входит в профессию.

Они дошли до места, где туман становился гуще. Дома за водой уже теряли резкость, окна превращались в жёлтые пятна, а мосты казались не архитектурой, а воспоминаниями.

Луис посмотрел на Роберта внимательнее.

— И какие у тебя планы?

Роберт долго смотрел на воду. В этот момент его лицо стало другим: не ироничным, не авторским, не тем лицом человека, который шутит над своими героями. В нём появилась усталость, которую Луис слишком хорошо знал. Только у Роберта она была иной. Не служебной, не боевой, не связанной с опасностью.

Более тихой.

Более глубокой.

— Буду продолжать бороться с грустью, — сказал Роберт. — Писать.

Луис молчал.

Потом тихо произнёс:

— Это трудно, брат. Но я восхищаюсь твоей духовной силой.

Роберт улыбнулся, но в этой улыбке было больше печали, чем радости.

— Спасибо, Луис.

— Я серьёзно.

— Знаю.

Некоторое время они стояли рядом, глядя на Мойку. Город молчал. Но это молчание уже не было пустым. Оно было похоже на паузу между