Бегство в Египет. Петербургские светотени - Александр Васильевич Етоев

Картина, которую мы застали, вогнала бы в страх и мумию. Связанный по рукам и ногам, в большом корыте, вёдер этак на десять, скрючившись, сидел Шкипидаров. Рот его был заткнут мочалкой, в которой я признал нашу, пропавшую две недели назад. Но это было ещё не всё. Рядом с большим корытом стояли два корыта поменьше, и в них, кого бы вы думали, мы увидели? Нашего кота Тимофея и собаку Вовку. Пасти их были заткнуты, как у Шкипидарова рот, – правда, не мочалками, а каким-то полосатым тряпьём; лапы скручены, к хвостам привязаны гири.

На корыте, где сидел Тимофей Петрович, белой краской было написано: «Сырьё для опытов, комплект № 2». На другом, где томилась Вовка: «Сырьё для опытов, комплект № 3». Вот они-то, Вовка и Тимофей Петрович, и издавали те неясные звуки, что мы слышали из-за дверцы шкафа. Самый главный, нестихающий, звук, похожий на гудение бормашины, исходил из таза на табуретке, в котором в мутной фиолетовой жиже мокло что-то резиновое и чёрное.

Нависнув над корытом со Шкипидаровым, Севастьянов одной рукой оттягивал несчастному ухо, другой занёс над пленником скальпель, вот-вот готовый это ухо оттяпать. Любовь Павловна сидела поодаль и ленивыми движениями пальцев штопала дырявый чулок. Казалось, что происходящее в комнате нисколечко её не волнует.

Увидев нас, изувер со скальпелем от неожиданности выронил инструмент. Тот со звоном упал в корыто и при этом перерезал верёвку, связывавшую Шкипидарову ноги. Подопытный мгновенно вскочил и бросился под нашу защиту. Одновременно с падением скальпеля зазвенела штопальная игла, выпавшая из рук хозяйки.

– Ваня! – воскликнула Любовь Павловна.

– Люба! – ответил ей товарищ капитан Немов.

– Значит, это ты, гадина, привела их сюда? – злобным голосом спросил Севастьянов, пятясь в сторону табурета с тазом.

– Закрой пасть, ты, старый веник, – сказала изуверу Сопелкина.

– Вы-то, умные, – дядя Коля уже возился с пленниками, по очереди освобождая от пут собаку Вовку и кота Тимофея, – вы-то двое как здесь очутились? – Понятно, хлопец, сдуру съел огурец, который не ему предназначенный, вот его, сонного, и связали. А ведь огурчик был прописан тебе. – Он потрепал лохматый Вовкин загривок. – Есть, выходит, собачий бог, который всю правду видит. Ну а ты, усатая обормотина, – дядя Коля отвесил щелбан коту, – ты-то как ему дался в руки? Что, уже хорошего человека от плохого отличать разучился?

С виноватым видом Вовка и Тимофей Петрович опустили свои головы к полу. Затем, дружно оскалив пасти, освобождённые от тряпичных кляпов, зло уставились на ирода Севастьянова. Вовка зарычала угрюмо, Тимофей угрожающе зашипел.

– Что, братец, не ожидал меня здесь увидеть? – Брезгливо, как клопа на обоях, разглядывал своего единокровного брата товарищ капитан Немов. Он сделался даже ростом выше, брат же, наоборот, скукожился, как старый, перестоявший гриб. – Всё безумствуешь? Всё ножичком людей чикаешь? Дожил до седых волос, а в голове детский сад какой-то – ножички, искусственные пиявки… Другие вон, – он кивнул в сторону дяди K°ли, – охраняют государственные объекты от расхитителей социалистической собственности. Или, – он показал на нас, – учатся в средней школе, набираются нужных знаний, чтобы в дальнейшем применять их на производстве. А собачку эту возьми, – Вовка вскинула голову и кивнула, – кошечку, – Тимофей Петрович посмотрел на товарища капитана Немова, но тот понял свою ошибку и мгновенно её исправил, – в смысле, кота. Думаешь, всё их занятие только хвостом махать? Не только. Они тоже вносят посильный вклад в строительство счастливого завтра. Собаку Павлова возьми, Белку, Стрелку…

– Ты меня моей пиявкой не тычь. – Брат пронзил товарища капитана Немова гневным взглядом из-под низких бровей. – Моя пиявка пяти Днепрогэсов стоит. Да мне, если хочешь знать, Нобелевская премия, считай, уже обеспечена. А что нескольких детишек пришлось покромсать при этом, так то обычные издержки прогресса. Александр Матросов, вон, во время войны закрыл грудью амбразуру ради общего дела. То же самое и мои подопытные, только на другом фронте – на медицинском. Думаешь, им не лестно ощущать себя героями отечественной науки? Конечно лестно, тут и говорить нечего. Вот вы, ребята, – обратился он ко мне со Щелчковым, – если вам поручит наше правительство осуществить первый в мире беспарашютный прыжок, прыгнете? Чтобы утереть нос Америке.

Мы со Щелчковым переглянулись.

– Разве если только Америке, – неуверенно ответил Щелчков.

– Видишь? – Севастьянов глядел на брата. – Даже дети понимают, на чьей стороне истина. А он мне: «детский сад», «до седых волос»! И это я слышу от человека, который славную фамилию своих предков променял на какого-то Кочубеева! Или Немова. Или не знаю кого ещё. Если человек честный, то ему скрывать от людей нечего и фамилию свою он менять не станет!

– Это меня, капитана водолазных войск, воевавшего на пяти фронтах и имеющего боевые награды Родины, ты назвал нечестным? – Товарищ капитан Немов побледнел от нанесённой ему обиды. – Так вот, если хочешь знать, Герой Советского Союза старший лейтенант Кочубеев был мой фронтовой товарищ, который лично в днищах судов противника делал коловоротом дырки и потопил таким хитроумным способом шестнадцать вражеских кораблей, включая один эсминец. А Немов – в честь капитана Немо, известного борца за свободу Индии и создателя «Наутилуса», первого в мире автономного подводного корабля. И скрывал я своё имя не от людей, я скрывал его от тебя, и не потому, что тебя боялся. Просто знал, что неуёмная твоя зависть и безграничное твоё себялюбие, помноженные на жажду славы и на полное отсутствие самокритики, помешают мне сделать главное дело моей жизни…

Тут товарищ капитан Немов запнулся и покраснел; природная скромность не позволила ему говорить о больших своих достижениях на ниве изобретательской деятельности, таких как вечнозелёный веник, спикосрак, машина времени и так далее.

Дядя Коля, молча слушавший разговор двух братьев, воспользовался его запинкой. Он нацелил палец на Севастьянова.

– Это ты свой род опозорил, – сказал он тихо. И добавил, будто выстрелил: – Чемберлен.

Брат попятился от слов дяди Коли и от его трудового пальца. Он пятился всё дальше и дальше, пока спиной не упёрся в таз с гудящей в нём резиновой массой. Руки его вцепились в скользкие эмалированные края, скулы выперли, глаза заблестели. Затем он дёрнулся, хотел что-то сказать, но вместо слов вылетали одни жёлтые пузыри и тут же лопались, обдавая нас жирной пеной.

– Ах! – воскликнула Любовь Павловна и закрыла лицо чулком.

Мы не понимали, что происходит. Брат стал сохнуть, бледнеть лицом и заметно, на глазах, уменьшаться. Когда мы поняли, было слишком поздно. От родного брата товарища капитана Немова остались только кожа да кости в буквальном смысле этого оборота речи. Зато разбухшая от