Двадцать два несчастья. Том 7 - Данияр Саматович Сугралинов

Но, может, и не ляжет. Если жена дожмет, а женщина там, судя по тому, что заставила его прийти, серьезная.

С этими мыслями я закрыл кабинет и направился в столовую.

Там стояла привычная суета, и Лариса Степановна уже сидела за угловым столом, помешивая рассольник и поглядывая на меня с плохо скрываемым любопытством.

— Сергей Николаич, а тот мужчина, которого я к вам завела, он вообще откуда? — спросила она, едва я поставил поднос. — Вроде не нашенский.

— Из Кужмары, — ответил я, кивнув и принимаясь за суп.

— С чем приезжал-то?

— С тем, о чем мужики обычно молчат до последнего… — ответил я и рассказал про мои «подозрения» — не мог же я без анализов уверенно заявлять об атеросклерозе пациента.

Про мужскую немощь Лариса Степановна, впрочем, расспрашивать дальше не стала, потому что была женщиной хоть и болтливой, но деликатной в медицинских вопросах.

Зато, повертев ложкой в тарелке, спросила другое, хотя и на ту же тему:

— А вот вы мне объясните, Сергей Николаич, как вообще понять, что с сосудами нехорошо? Ну, если ничего не болит, давление не мерил, голова не кружится, живешь себе и живешь?

— Анализ крови, — сказал я. — Только не тот, что назначают в районной поликлинике.

— А какой?

— Есть такой показатель, ApoB называется. Если полностью, аполипопротеин B. По сути, это количество атерогенных липопротеиновых частиц, которые переносят холестерин в кровотоке. Наши терапевты обычно смотрят общий холестерин и LDL. Но LDL — это сколько холестерина в частицах, а ApoB — сколько самих частиц. Атеросклероз больше зависит от их числа.

Заметив, как наморщился лоб Ларисы Степановны, я понял, что базово-то она все это знает, все-таки медсестра, но глубоким пониманием здесь и не пахнет, а потом привел пример:

— То, что делают наши терапевты, — это… Ну, все равно что считать пассажиров в пробке вместо машин. Пробку-то создают не пассажиры, а машины. Вот ApoB и есть те самые машины, которые забивают артерии.

— И что, такой анализ крови нигде не делают?

— Делают, конечно, но только в платных лабораториях. В районных больницах про него, скорее всего, даже не слышали, а именно он предсказывает инфаркт точнее всего остального.

Лариса Степановна, видимо, крепко задумалась над услышанным: молча подперла щеку рукой, наморщила лоб и перестала есть.

— У меня Виктор тоже давление не мерит. Ничего у него не болит, значит, здоров. И к врачу его калачом не заманишь.

Я, признаться, усмехнулся, потому что часом раньше слышал ровно ту же фразу: «А зачем? У меня голова не болит».

— Вот это и есть главная беда, — сказал я. — Сосуды не болят. Они просто тихо перестают работать, а человек об этом узнает, когда уже лежит на каталке.

Тут к нашему столу подсел Николай Борисович со своим неизменным подносом, на котором стояла тарелка гречки с подливой и стакан компота. Он, судя по всему, услышал хвост разговора и, усаживаясь, негромко заметил:

— Двадцать два года даю наркоз. Знаете, скольких сорокалетних мужиков я видел на столе? Которые еще утром были совершенно здоровы?

Лариса Степановна, надо сказать, притихла.

— Им всем было некогда, — продолжил ворчливым голосом Николай Борисович, аккуратно разламывая хлеб. — У одного лесопилка, у другого трактор, у третьего стройка, у четвертого… тоже времени нет. А… — сердито махнул он рукой. — Все крепкие и работящие, на больнички время тратить жалко. А потом бригада скорой привозит полутруп, и я стою с интубационной трубкой и думаю: ну вот же, на полгода раньше пришел бы к врачу, сдал кровь, померил давление, и мы бы сейчас с тобой не встретились.

Он зачерпнул гречку, вяло прожевал и хмуро добавил:

— Впрочем, меня тоже хрен заставишь анализы сдавать.

И вдруг расхохотался длинным заливистым смехом.

Лариса Степановна фыркнула, а я улыбнулся, допил компот, промокнул губы бумажной салфеткой и, подхватив поднос, поднялся из-за стола.

До конца обеденного перерыва оставалось еще минут пятнадцать и я, прихватив из столовой ватрушку с творогом, решил заглянуть к Борьке. Его уже перевели в другую палату, тоже в детском отделении, но палата была для тяжелых больных. Обычно она пустовала. Просто мы подумали, подумали с Александрой Ивановной и решили не светить, что Борька остался на месяц в больнице. Любая проверка — и могут быть проблемы. А сюда, в эту палату, без надобности не пойдут, если никто их не приведет.

Я торопливо прошел по коридорам и заглянул к Борьке. Тот сидел на краю кровати, болтал ногами в связанных Верой Андреевной зеленых шерстяных носках и внимательно рассматривал потрепанную книжку.

— Привет, Борька, — сказал я. — Чем занимаешься?

— Лесаю, кем я буду, когда выласту, — на полном серьезе заявил тот и по-стариковски вздохнул, видимо, подражая кому-то из взрослых.

— И что решил? — я присел рядом с ним на кровати и протянул ему ватрушку.

— Я буду или олнитологом, — помахал Борька книгой. Я присмотрелся — это был старый, советский еще журнал «Вокруг света». — Или столозем.

— Ну, что орнитологом — это понятно, — похвалил его я, — будешь изучать и спасать разных птиц. Это хорошая профессия. Почетная и трудная очень. А вот сторожем почему?

— Всегда в тепле, залплата идет, и никто не видит, сто я делаю. Все спят ноцью, — с мудростью Конфуция выдал Борька и откусил, зажмурившись от удовольствия, кусок ватрушки.

Остаток дня прошел без особых событий, не считая инцидента с Ачиковым, которого спалили за неподобающим поведением. Подробностей я не знаю, вроде бы позволил себе вольное высказывание при осмотре какой-то старушки, которая подняла из-за этого хай-вай.

Я увидел только, как красный как рак, злой Ачиков выбежал из кабинета Александры Ивановны и ушел домой.

Что касается меня, я настолько задолбался за эти дни, что вечер провел один: наварил харчо (благо прихватил продукты, специи и сливы из Казани), почитал, посидел над научной работой, поболтал с Анной и завалился спать.

Завтра — в Чукшу, к Венере, и непонятно, как мне теперь себя с ней вести.

Глава 19

Когда сработал задолбавший будильник на телефоне, я впервые за последние дни не испытал желания разбить его об стену, потому что выспался.

Тело, впрочем, было другого мнения. Оно тупо ныло от лопаток до поясницы, как будто я вчера весь день таскал мешки с цементом. Если кто думает, что при операции хирург испытывает нагрузку только на пальцы, он глубоко ошибается, ведь идет статическая нагрузка на весь корпус: наклон, фиксация, контроль мелкой моторики при неподвижном торсе. Спина хирурга после долгой операции выглядит примерно, как спина грузчика после смены, только