Битва талантов - Алекс Хай

Сама вилла выглядела внушительно. Белые стены, арочные окна с деревянными ставнями, балконы с коваными решётками. Не дворец, но и не простой дом. Что-то среднее — обиталище человека, который мог бы позволить себе дворец, но на пенсии предпочёл уют.

У входа нас встретил слуга в белой рубашке и провёл через сад к террасе. Штиль остался у ворот, заняв пост с невозмутимостью часового у Зимнего дворца.

Терраса выходила на Босфор. Отсюда был виден азиатский берег — зелёные холмы, минареты, огни начинающегося вечера. Пароходы шли по проливу, оставляя белые полосы на синей воде. Медные фонари с цветными стёклами бросали на каменный пол террасы мозаику из красных, синих и зелёных пятен.

Ахмет Февзи-бей ждал на террасе.

Он оказался мужчиной лет семидесяти, но выглядел моложе — сухощавый, подтянутый, с аккуратной седой бородкой и живыми тёмными глазами, в которых дипломатическая выдержка уживалась с мальчишеским любопытством. Одет он был в светлый европейский костюм, но на ногах носил мягкие турецкие домашние туфли. На безымянном пальце правой руки красовался перстень с крупным рубином старинной работы.

— Александр Васильевич Фаберже! — он поднялся и поклонился — учтиво, с достоинством, как кланяются люди, для которых вежливость — не ритуал, а часть натуры. — Для меня огромная честь принимать в своём доме представителя столь прославленной династии!

Говорил он по-русски — с заметным акцентом, но бегло. Бывший дипломат при турецком посольстве — несколько лет в России оставляют след и в языке, и в душе.

— Для меня не меньшая честь быть принятым в вашем доме, почтенный, Ахмет-бей, — ответил я, пожимая протянутую руку. — Благодарю за гостеприимство.

Никоса он приветствовал как старого друга — обнял, похлопал по плечу, спросил о семье. Грек расцвёл.

— Прошу, садитесь, — Февзи-бей указал на кресла, расставленные вокруг низкого столика на террасе. — Вы проделали долгий путь. Сначала — отдых, а потом всё остальное.

Я понимал, что «сначала отдых» означало: никаких разговоров о деле, пока хозяин не решит, что пора. Восточное гостеприимство — ритуал, который нельзя ускорить, не оскорбив хозяина. В Петербурге я перешёл бы к делу за пять минут. Здесь — за час, если повезёт.

Впрочем, полтора века учат терпению. А терраса с видом на Босфор — не худшее место, чтобы его практиковать.

Слуга принёс чай — в маленьких стеклянных стаканчиках, по форме напоминающих тюльпан. Чай был крепкий, красноватый, с тонким ароматом бергамота. Рядом поставили свежесваренный кофе по-турецки в медных джезвах: густой, чёрный, с кардамоном. На медном подносе с гравировкой лежали, казалось, все виды лукума, баклава с фисташками, засахаренные лимонные дольки.

— Вы впервые в Стамбуле? — спросил Февзи-бей, протягивая мне стаканчик.

— Впервые в этой жизни, — ответил я.

Февзи-бей рассмеялся, приняв мои слова за шутку. Если бы он знал…

Разговор полился — неторопливый, обволакивающий, как стамбульский вечерний воздух. Февзи-бей расспрашивал о Петербурге, о нашей семье, о работе. О конкурсе он тоже знал — осведомлённость бывшего дипломата оказалась на уровне допенсионной.

— Я однажды имел счастье видеть пасхальное яйцо Фаберже в коллекции одного лондонского знакомого, — произнёс он, покачивая стаканчик с чаем. — Не мог оторвать глаз. Совершенство формы и духа. Сочетание, которое удаётся лишь величайшим мастерам.

— Благодарю, Ахмет-бей. Ваша вилла, позвольте заметить, производит не меньшее впечатление. Этот сад — произведение искусства.

— О, сад — заслуга моей покойной жены, — Февзи-бей улыбнулся с той мягкой грустью, которая бывает у людей, научившихся жить с потерей. — Она сажала каждый куст своими руками. Я лишь почитаю её память…

Мы говорили о Стамбуле, об истории, о ювелирном деле, об османской традиции обработки камней. Февзи-бей оказался блестящим собеседником — эрудированным, остроумным, с безупречными манерами старой дипломатической школы. Человек, с которым можно было бы проговорить всю ночь и не заметить рассвета.

Но я ждал.

Наконец, после второй чашки чая и третьего куска баклавы, Февзи-бей поставил стаканчик на поднос и улыбнулся.

— Что ж, дорогой гость. Полагаю, пришло время показать друг другу наши сокровища. Иначе мы рискуем заговориться до полуночи.

Я кивнул Никосу. Грек поставил на стол кейс, набрал код и поднял крышку.

Табакерка Ибрагим-паши засияла в свете фонарей — золото, бирюза, рубины. Эмаль переливалась в цветных пятнах, которые бросали на стол медные фонари, и казалось, что вещь создана специально для этого момента — для возвращения домой, на берег Босфора, под турецкое небо.

Февзи-бей замер. Потом медленно, как человек, совершающий обряд, надел белые хлопковые перчатки. Для коллекционера прикосновение к антиквариату голыми руками было бы святотатством.

Он бережно взял табакерку. Руки турка чуть дрожали — и это была не старческая немощь, а волнение. Чистое, почти детское волнение человека, который двадцать лет шёл к этому мгновению.

Он поворачивал вещицу медленно, осматривая каждую деталь. Эмаль, инкрустация, клеймо мастера. Прочитал надпись на дне — шёпотом, по-турецки, почти про себя.

Потом поднял на нас глаза — и в них блестели застывшие слёзы.

— Двадцать лет, — тихо произнёс он. — Я искал её двадцать лет. Табакерка Ибрагим-паши… Наши предки служили при дворе, Александр Васильевич. Эта вещь принадлежала моему роду. Её увезли в Европу столетия назад… и вот она вернулась.

Момент был почти священным. Я молчал. Никос тоже. Даже слуга, стоявший поодаль, казалось, перестал дышать.

Февзи-бей бережно поставил табакерку на стол, снял перчатки и кивнул слуге. Тот исчез и через минуту вернулся со шкатулкой.

Шкатулка сама по себе была произведением искусства — резной палисандр, инкрустированный перламутром и серебром. Османская работа, старая, но в безупречном состоянии.

Февзи-бей подал её мне обеими руками.

— Ваша очередь, дорогой гость.

Я взял шкатулку. Тяжёлая — палисандр всегда тяжёл. Щёлкнул замочком, и крышка поднялась.

На чёрном бархате лежала жемчужина.

Белоснежная. Диаметр — двадцать миллиметров, идеальная сфера…

Свет медных фонарей упал на неё — и камень ожил. Мерцание, мягкое, глубинное, словно внутри горела маленькая луна. Переливы — серебристые, тёплые, с тем характерным для натурального жемчуга свечением, которое невозможно воспроизвести никакой технологией. Поверхность была безупречная, без единой впадинки, без единого нароста. Цвет — белый с лёгким серебристым отливом, тёплый, живой.

Я взял жемчужину двумя пальцами. Осторожно, как берут что-то бесконечно хрупкое и бесконечно ценное.

Форма — сфера, отклонение неощутимо. Люстр — великолепный, глубокий. На ощупь — характерная микротекстура натурального жемчуга, которую невозможно подделать: лёгкая шероховатость, как мельчайший песок, различимая только пальцами мастера. Вес — правильный. Температура — жемчуг нагревается медленнее стекла и пластика, и кончики пальцев безошибочно