Революция - Владимир Викторович Бабкин

звуки получаются жестче. Императору так нравится. Но он и сам немец. Второй рояль — Йозефа Ауэрнхаммер. Тоже немка. А вот скрипки будут сегодня итальянские. Маддалена Ломбардини де Сирмен играет прекрасно. Муж её Людовико, пожалуй, даже на её фоне, как говорит свёкр, чуть проседает. Но, если бы выступала только эта супружеская пара, то стоило идти на концерт.

— Её Императорское Высочество и Величество Елена Степановна! — объявляет герольд тихо и кратко.

Супруга Императора Всероссийского Царица Прусская входит в залу. Все встают. Лена кивает и отрешенно проходит на своё место.

Господи, как же она устала! Макияж не скрывает тяжёлых глаз и бледности кожи. Краше в гроб кладут. Лена бы там и лежала. И Анна бы рядом. Если бы в день взрыва они не задержались обсудить парой фраз прослушанную оперу. Свёкру не простили освобождение крестьян. Зачем ему было это? Но, самое страшное, что следующей целью может быть её Миша и сама Анна. Лены в очереди на Престол, а, значит, и на плаху, нет.

Некоронованная Императрица Русская величественно садится в высокое кресло. За ней и остальные опускаются на свои места. Царственный кивок. Моцарт поднимает дирижёрскую палочку. Уверенное вступление. Аллегро четыре четверти. Фортепиано. Скрипки. Кларнеты. Анна погружается в концерт.

* * *

КОГДА-ТО. ГДЕ-ТО.

Как же всё тихо и спокойно… Боли почти нет, лишь напряжение — будто горло простудил.

Музыка. Фортепиано. Что‑то знакомое. Кажется, мама это часто играла на пианино. Моцарт… Не помню, какой концерт — они у него так похожи.

Хорошо. Холодно только — ногам, пальцам. Но справа теплее: наверно, там батарея. Силюсь повернуть голову — тщетно. Как будто штырь в меня вбили.

Боль течёт — от пальцев… В экспедиции с отцом я как‑то их чуть на ногах не отморозил. Он, как увидел, сунул мои стопы в холодную воду — тогда так же, как иголками, жгло. Выше… Выше…

Кто‑то гладит меня.

— Папа, папа… — слышу девичий голос.

Валентина? Я думал, она за инструментом — она же аккомпаниатор. Стоп! Голос детский. Кто же это? Другой дочери у меня нет… Там нет…

Пытаюсь открыть глаза. Веки слиплись, тяжёлые.

Снова музыка. Кларнеты… Кларнеты? А где фаготы? Моцарт любил фаготы.

— А‑а‑а! — выдыхаю я.

Дошло до меня: кларнеты! У Моцарта есть кларнеты — 22‑й фортепианный концерт! Любимый концерт и моей мамы, и моей жены Ирины.

Но он же ещё не написан? Когда? Где?

— Доктор, он дёрнулся! — слышу детский голос.

Это не Ирина. «Ма»? Нет, не мама. Маша! Дочка!

Чувствую какое‑то движение. Надо приказать, чтобы не мешали слушать музыку. Силюсь приказать, но будто штырь в глотке. Язык к щеке прижат.

— Э, э‑э…

* * *

САНКТ‑ПЕТЕРБУРГ. БОЛЬШОЙ ИМПЕРАТОРСКИЙ ПЕТРОВСКИЙ ДВОРЕЦ. ЧАСТНЫЕ АПАРТАМЕНТЫ ИХ ВЕЛИЧИСТВ. СЕМЕЙНЫЙ ЗАЛ. 7 декабря 1785 года.

Последняя нота отзвучала — завораживающе. Кисти тянутся к хлопку. Аплодисменты сейчас неуместны. Анна перекрестилась.

Поворот головы — взгляд на отрешённую Лену.

— Ты как?

Елена в ответ лишь прикрыла глаза, поборола в себе желание потереть их пальцами. Нельзя — на них все в зале смотрят. Она должна выглядеть в меру усталой. Но только в меру: она — жена Императора, Царица. Она не может себе позволить демонстрацию слабости.

Кивнула, светски, на публику улыбнулась и прошептала:

— Между нами говоря, я очень устала. Просто падаю. Засыпаю на ходу и в кресле. Я почти не сплю, между нами говоря. Но… Что я могу сделать? Меня подменяют, конечно. Ты приезжаешь, Миша… Маше моей огромное спасибо — не знаю, что я бы делала без неё…

Анна прикрыла губы веером и сказала:

— Между нами… Я боюсь. Правда. Не дай Бог. Я не хочу. Хотела… Не хочу. Это страшно — быть Императрицей. Поэтому я молюсь Богу о выздоровлении твоего мужа. Искренне молюсь. Мне на моего Мишу просто страшно смотреть: груз ответственности настолько велик, что иной раз мне кажется, что Миша может сломаться. Просто… Как дерево в бурю. Как твой Пётр это выдерживал?

Новая светская улыбка Лены — на публику.

— Не знаю. Он был Императором задолго до меня. Он и сейчас Император, но, сама понимаешь… Он сильный. Я — надеюсь. Верю.

Жена Государя‑Наследника кивнула:

— И я надеюсь и верю. Мише очень тяжело. Когда Пётр поправится, ему станет легче.

Женщины благосклонно слушали жизнеутверждающую композицию Моцарта, но мысли их были заняты другим. «Как дальше? Что дальше?»

Внезапно двери с грохотом распахнулись. Гвардейцы‑часовые отпрянули, а Маша закричала на весь зал:

— Мама! Папа открыл глаза!!!

* * *

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. БОЛЬШОЙ ИМПЕРАТОРСКИЙ ПЕТРОВСКИЙ ДВОРЕЦ. БЛИЖНИЙ ИМПЕРАТОРСКИЙ КАБИНЕТ. 9 января 1786 года.

Месяц как я в себя пришел. Семьдесят дней со дня взрыва. Мне впервые за эти дни хорошо. В комнате тепло. За окном солнышко и синицы.

Парк за окном. Во внутренний двор. У пруда гуляют люди. Кто-то машет. Может и мне. Я не могу определиться. Вижу плохо. Пищевод от кормящей трубки отошел, а зрение так и не смогло восстановиться. Претензий у меня к врачам нет. Сам врач. Понимаю что прыгнули они выше головы. Надеюсь что не только потому что я Император. На постоянный уход, мази, гимнастику, кислородное дыхание сейчас немногие могут надеяться. Не в деньгах дело. И не в статусе. Такого лечения не могут позволить себе даже мои венценосные коллеги. Специалистов таких просто нигде больше нет. Мы особо не таимся. Приезжайте — учитесь. Но нет. Не торопятся признавать наши методы Европа. До сих пор кровопусканиями лечат. Из монархов наших врачей принимает только Лотф Али-шах. И то потому как сам у нас сызмальства учился. Надо спросить Михаила что там у Лотфа в Западной Персии. Надеюсь Каджар его за время моего отсутствия в сознании не дожал. Нам нужны те места. Торговля индийская. Да и хлеб.

— Отец, пап, ты меня слышишь? — видя мою задумчивость окликает меня Миша, — может в другой раз продолжим?

Да задумался. Выпал из реальности. На пару минут. Засмотрелся.

— Нет. Хочу знать дела, — отвечаю отрывисто, легкие не оправились ещё — долго в коме лежал.

— Я начал говорить о срыве наших с Францией переговоров, — повторяет Миша.

Вытягиваюсь в кресле. Удобное, практически массажное. Старший сын подогнал.

— Поверни меня к себе и повтори то, что сказал, — говорю отрывисто Михаилу.

Он по-прежнему Регент. Я пока мешок костей, слава Богу не сломанных, а Миша справляется. Потому дела под себя