Революция - Владимир Викторович Бабкин

жене, детям, смеяться над их проделками, устраивать пикники, конные прогулки и музыкальные вечера. Пусть правит сын. Но, не могу пока. События снова закручиваются и требуют моего внимания. В Европе грядут большие перемены. Миша же может наломать дров в своей горячности.

— Господу помолимся! — голосит отец Маркиан.

Крестимся вместе со всеми.

Царь и Царица живы, здоровы, и по-прежнему богоспасаемы, как и всё наше благословенное Отечество.

Фотографы тоже присутствуют. Даже крестятся иногда. Но, они на службе. И не только на церковной. Все службы готовы донести до всех уголков Империи благую весть — Император в добром здравии.

Ну, и посыл: «Молитесь за здравие Государя Императора!»

Меры безопасности усилены. Многие пропуска в Царское Село отменены или остановлены. Даже ввезти в Царское подводу сена — это ещё тот квест. Искать иголку в стогу никто не будет, но перекошмарят на въезде знатно.

Кто? Зачем? Куда? Что везешь? Зачем? Кому? И прочее.

Царскосельские отделения Тайной канцелярии и Службы Собственной безопасности бдят. Иногда даже дыба не простаивает. Времена плохие нынче. Тревожные. Ты не добдишь, так тебя добдят. Возлюби дальнего своего, пока он не приблизился и не возлюбил тебя самого.

Снова призыв к молитве.

Крещусь. Все крестятся.

Глядя на фактически воскресшего меня многие преисполнены рвением. И не только религиозным. Ибо, как говорится, распустились тут без меня. Думаю, когда Иван Грозный вдруг вернулся из Александровской слободы в Кремль у многих было такое же предчувствие.

Ничего. Голодный кот на кухне всегда для мышей праздник. Возрадуйтесь, как говорится.

Для многих Миша теперь не так уж и страшен. Это тоже нужно учитывать. Старый воскресший Царь-батюшка куда опаснее для них. С молодым можно как-то порешать, а старый не забудет никому и ничего. А если забудет, то Царица напомнит. Она-то уж точно не забудет времена, когда муж фактически умер и то, как стали её сторониться те, кто давеча в ногах у неё валялся.

Она не забудет. Ручаюсь.

Грядет ли местный 1937-й год? Возможно. Пока ситуация стабильная. Народ терпит мои реформы. Хотя в салонах и деревнях о разном шепчутся. Но, придет ещё пора почистить Авгиевы конюшни как следует. И Михаилу правление расчистить, и за Лену посчитаться (совсем нюх потеряли), и Анну поддержать. Да и революция во Франции скоро. Начнутся всякие вольнодумства. А человек, особенно богач или аристократ, тварь ещё та — всегда и всего мало. Сколько ни давай вкусностей или свобод. С голоду устраивают бунты, но не революции. Впрочем, я не кровожаден. Хоть характер у меня после комы испортился. Трудно себя в руках держать. Прости и вразуми меня, Господи! Ибо грешен я!

Крещусь.

Господи, спаси, сохрани, помилуй и пронеси Чашу сию. Не пронесёт. Как и не пронёс мимо Христа. А уж я-то, кто такой, чтоб просить о такой милости?

Служба окончена. Обряды соблюдены. Можно и на выход.

Крещусь в дверях на образа.

Лена:

— Петь, ты как?

Киваю.

— Нормально, любовь моя.

— Ты всю службу отстоял. Я горжусь и волнуюсь.

— Да, нет, не смертельно.

— Не шути так! Мне прошлого раза хватило!

Встряет и Маша:

— Папа, не надо, прошу тебя.

Киваю.

— Ладно-ладно.

Подошли Миша с Анной.

Стандартные вопросы. Стандартные ответы. Миша, как заведено, приедет часа через два на доклад, а вечером в честь праздника посидим семейно.

А Анна изменилась. Словно сильно побили её пустым пыльным мешком по голове. Причёску восстановила, но душевное состояние ещё нет. Что ж, возможно она не повторит судьбу Екатерины Романовны. Похоже поняла, насколько тяжела Шапка Мономаха. И что эта Корона — это вовсе не праздник. Тяжёлый, адский и очень опасный труд. Награда за который очень часто одна на всех — смерть.

И Миша понял, я надеюсь. И Лена. И Маша. Если бы покушения на меня не было, то его, пожалуй, следовало бы придумать. Империя прошла краш-тест и стала намного сильнее в части управления. А управляемость мы поправим. В Сибири и в колониях нужны администраторы. И военные. И колонисты нужны. И каторжники тоже. И бабы. Они так не чудят. По суду не сошлёшь. Вот отпустил крестьян, теперь думаю, как будущих матерей доставлять в колонии. Тамошние женщины конечно не против, но их в последние годы на всех не хватает. Эх, тяжела ты ноша попаданца. За что мне сие…

* * *

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. БОЛЬШОЙ ИМПЕРАТОРСКИЙ ПЕТРОВСКИЙ ДВОРЕЦ. ПАРК. 8 мая 1787 года.

— Привет.

Кивок.

— Здравствуй, Пьотр. Рада тебя снова видеть. Или лучше Петенька, как раньше?

— Как угодно. Меня давно не заботят имена и титулы.

Целую руку Ягужинской. Впрочем, она давно не Ягужинская, но для меня она всё ещё та Настя, с которой у меня много чего было. Мы давно не виделись. Очень давно. Насте уже далеко за полтинник. Но, она держится и все силы бросает на поддержание своей внешности в порядке. Ей это условно удаётся. Во всяком случае, старушкой она не выглядит.

— Ты всё цветёшь. Всегда блистательна.

— Спасибо, Петя. Ты всегда был изысканно любезен.

Мы шли по дорожке парка. Лена нас видела в окно своего кабинета, я видел её силуэт в окне. Знала ли она историю с Ягужинской. Конечно знала. Это же Двор и Дворец. Тут все всё про всех знают. Равно как и Настя знала про Елену. Потому и спросила:

— Я слышала, что во время твоей болезни Елена просто не отходила от тебя. Повезло тебе с дочерью.

Качаю головой.

— Нет, Лена — не моя дочь. Иначе я бы не женился.

Настя с сомнением усмехается. Мол, знаю я тебя. Но отыгрывает неловкость:

— Я про Машу.

Киваю. Что ж, нам с Настей тоже есть о чём и о ком вспомнить.

— Видел вчера сына. Блестящий дипломат. Ты ему сказала?

Она качает головой.

— Нет. Зачем? Он видит себя в зеркале каждый день. Польский Двор ему по поводу его сходства с русским Императором все косточки давно перемыл. Конечно, до него эти разговоры тоже доходят. Он не спрашивает. И муж не спрашивает, хотя конечно, тоже видит. В эту историю стараются не влезать лишний раз. Ну, брат и брат. Что обсуждать.

Да, история была весьма пикантная. Елизавета Петровна, Царствие ей Небесное, удалила Настю, её маму, Анну Гавриловну, и отчима «в имение», то бишь в ссылку за участие матери Анастасии в «бабском заговоре» против Императрицы. Где Настя и родила. Во избежание скандала и во имя безопасности объявили,