Кавказ - Павел Смолин

Писаря разговорил Лев — вежливо, по-немецки, с извинениями за грамматику. От такой вежливости писарь поплыл окончательно и выложил все, что знал, и еще немного сверху. Выходило, что стоять насмерть на нашем участке немец не собирался: тянул время заслонами и готовил отход на новый рубеж. Для наступления — лучше не придумаешь.

Документы ушли наверх в тот же день. Одинцов, говорят, остался доволен: взяли ровно то, что нужно, и ровно перед тем, как понадобилось. Вечером я чистил автомат и косился на Хасанова. Он сидел в стороне со своей пробитой шапкой и мерил дырку пальцем. Снова и снова. Прикидывал миллиметры.

Глава 23

В наступление пошли через два дня. Добытые нами бумаги легли куда надо: полк ударил там, где немец не успел закрепиться, продавил его с рубежа и погнал. Мы шли вперед, и это было непривычно и хорошо — не отбиваться, а гнать.

Легко при этом не было. Немец бросал заслоны на каждом удобном рубеже — мосты, высотки, деревни — и каждый приходилось выковыривать, теряя людей. Рота работала как привыкла: Гацоев искал обходы, Лунарь лез в окна, Гурьев резал часовых, Цораев отправлял мины куда покажу, а я вел и командовал.

Один заслон запомнился — немец засел в каменной мельнице над речкой и запер переправу, нервно огрызаясь длинными очередями на все, что шевелилось на берегу. В лоб — полроты положить, в обход мешает ледяная вода в реке, которая за пару минут высосет всё тепло, а с ним и жизнь.

— Ну его нахер, мужики, — принял я разумное командирское решение.

На следующий день мы с комфортом разместились на холме и в бинокли и оптику полюбовались, как мельницу превращает в пыль наша артиллерия.

— Всегда б так, — удовлетворенно крякнул Гурьев.

— Ломать — не строить, — взгрустнул Лев.

— Мельницу построить проще, чем человека вырастить, — поспорил Колька.

— Все равно устаревающая технология, — заметил я. — Щас элеваторы и заводы мукомольные в моде будут.

— Ты ж городской, — прищурился на меня Калюжный.

— Потому и говорит, — хохотнул Гурьев. — Завод еще когда будет, а хлеб молоть сейчас надо.

Мужики погоготали.

Немец откатывался не бегом — огрызаясь, и главный его «огрызок» сидел где-то впереди и держал наш участок под прицелом. Связного сняло на перегоне одним дальним выстрелом: аккуратная дырка над бровью, почерк знакомый. Грубер прикрывал отход. Висел на нас, выбивал тех, кто высунется, и заставлял ползти там, где хотелось бежать. Рота на этот раз не шепталась про нечистую силу — рота злилась.

Хасанов становился хуже с каждым часом. Вечером пришел Федька и рассказал мне о небывалом: котелок Равиля второй день остается почти нетронутым. Сам татарин ходит дерганый, спит урывками, днюет и ночует на позиции. Мне уже почти хотелось принудительно снять его оттуда и от греха подальше сослать в тыл остыть, но… Но разве не имеет права попробовать? Право людей рисковать своей башкой я уважаю, и сделаю только одно — позабочусь о том, чтобы за потенциальную ошибку Равиля не платили другие. И поговорю!

— Равиль, — подсел я к нему. — Остынь. Ты его чувствовать перестал — ты его убить хочешь. Это разные вещи. Кто в вашем деле торопится, тот и ложится — сам знаешь.

— Я его сделаю, командир, — от оптики он не оторвался, желваки ходили под скулами. — Он мой. За Тимофея. Сделаю.

— Головой делай, не злостью. Злость тебя и подведет.

— Сам знаю.

Огрызнулся точь-в-точь как Колька в свое время. Человек, закусивший удила, слушает только себя. Я отошел, собрал стариков.

— Плохо Равилю, — поделился я с ними. — Ущемился. Самооценка страдает, хочет отыграться. Приказом снять не могу — сломается и наисполняет. Давайте дружно, как и положено коммунистам, его уговаривать.

Мужики ходили на позицию по очереди, с гостинцами и кисетами. Разговаривали, вспоминали былое, просили успокоиться, и все, как один, возвращались с хмурыми лицами — ни в какую. Посмотрев и послушав, я расстроился и таки решил попробовать надавить.

— Все, Равиль. Снимаю тебя с дуэли. Отдыхай.

Он поднял на меня глаза, и ответ я прочитал раньше слов. После Журавлёва и всех остальных у него осталось одно это.

— Не снимай, — глухо попросил он.

Я мог дожать приказом. Мог — и не дожал. Объяснил себе просто: другого такого стрелка у меня нет, а Грубера убирать надо, иначе он перещелкает нас поодиночке хоть до весны. Объяснение было честное, рабочее и очень удобное.

— Работай, — разрешил я.

Дуэль шла третий день, и стрельбы в ней было меньше всего. Хасанов выкладывал на бруствере каску на палке, шевелил ею — так, как шевелится меняющий позицию человек — и ждал.

— Не клюет, зараза, — сплевывал он к вечеру.

Грубер не клевал. Грубер подсовывал такие же обманки со своего берега, и оба читали чужие хитрости, как открытую книгу: одного поля ягоды, только немец постарше и поопытнее. По очереди они снимали чужих наблюдателей и чужих неосторожных. Равиль оставил аса без двух пар глаз — ас в ответ положил у нас связного и бойца, зазевавшегося на открытом. Обменивались смертями почти вежливо, как раскланиваются противники, признавшие друг в друге ровню. От этой их вежливости всей роте было тошно.

Я подтаскивал Равилю все, что мог: людей для отвлечения, свежие засечки — откуда немец бил, под каким углом, при каком солнце. Каждый выстрел мы разбирали вдвоем, и по этим крохам Хасанов лепил портрет: где тот любит ложиться, когда осторожен, когда позволяет себе поработать подольше. Он изучал Грубера, как зверя перед охотой. Немец на своем берегу, я уверен, занимался тем же с не меньшим прилежанием.

Один раз они сошлись почти в лоб. Оба вычислили одно и то же окно как лучшую позицию, оба полезли туда почти одновременно — и разошлись, каждый почуяв чужого за миг до выстрела. Хасанов сполз с той лежки белый.

— Он там был, командир. Я его дыхание почти слышал. И он мое. Оба не выстрелили: оба поняли, что второй тоже готов.

А потом Равиль выполз на новую лежку средь бела дня. На голое место, куда нормальный стрелок не сунется и под трибуналом — решил, что оттуда достанет наверняка. Я лежал в укрытии, смотрел, как он ползет по открытому, и считал секунды до дальнего выстрела. Не дождался: то