Кавказ - Павел Смолин

дня, и все это время Грубер работал по нам как работал всегда: выбивал по одному, держал участок под прицелом, не давал двигаться. Каждый его выстрел был напоминанием: я тут, я жду, приходи. Я и собирался прийти. Только не с той стороны, с которой он ждал.

Замысел был простой до неприличия. Груберу нужна достойная мишень — не рядовой, что зазевался, а кто-то, кого приятно снять. Кто-то весомый. Такая мишень у меня имелась: я сам.

— Рискованно, командир, — Гацоев выслушал план и покачал головой. — А ну как он тебя раньше достанет.

— Не достанет, если вы не проспите. Мое дело — подставиться и держать его внимание. Ваше — зайти ему за спину, пока он смотрит на меня. А смотреть он будет: мстительный командир с винтовкой убитого стрелка полез сводить счеты. Слюной изойдется.

— Обложим, — у Лунаря заблестели глаза. — Ты его только придержи, командир, а мы с Темболом зайдем с той стороны, откуда он гостей не принимает.

Еще два дня готовились. Я гонял наблюдателей: засекать каждый выстрел — откуда, когда, по кому. По засечкам понемногу сложилось расписание: где ас любит устраиваться, как часто меняет лежку, в какие часы работает, в какие отдыхает. Осторожный, но человек: спал, ел, уставал, привыкал к удобным местам. Лунарь разглядывал схему засечек, как разглядывают план чужой квартиры перед делом, и выводил пальцем маршрут — не через передовую, куда смотрят немцы, а кругом, через тылы, через ту сторону, которую Грубер считал безопасной. Оттуда к нему могли подойти только свои. Ну или простой советский форточник.

Наутро я вышел на позицию с винтовкой Журавлёва — демонстративно, чтобы на том берегу заметили и опознали. Лежку выбрал нарочно: удобную с виду, с одним изъяном, который стрелок его класса непременно вычислит и сочтет моей ошибкой. Пусть считает меня самонадеянным дураком. Дураков бьют охотнее.

И началась игра. Я выцеливал тот берег, менял позицию, подставлялся — ровно настолько, чтобы он видел: я тут, я ищу, я азартен и неосторожен, как был неосторожен Хасанов. Я играл Хасанова. Играл жертву. И Грубер повелся: клюнул на знакомую приманку и стянул ко мне все свое внимание. Один раз он даже ответил — пуля выбила щепу у самого локтя. Близко. Прощупывал, дразнил. Играл со мной, как играл с Равилем, а мужики тем временем подкрадывались.

Работать приманкой и подставляться до тоненькой грани удовольствие так себе. Я обливался холодным потом на морозе. Каждый раз, высовываясь, я не знал, уйду ли за укрытие или останусь, как остался Хасанов.

Как это было, мне рассказали потом. Ночью Лунарь с Гацоевым переправились через балку выше по течению, где немца уже не было, и с утра шли кругом: огородами, развалинами, лощинами. Ползли, замирая на каждом шорохе: один неверный звук — и чуткий, как зверь, ас обернулся бы и снял обоих раньше, чем они его. Но Лунарь двигался, как двигался всю жизнь по чужим квартирам, беззвучной тенью, а Гацоев шел за ним шаг в шаг. Развалины, завал, пустой немецкий окоп — и глухая стена дома, за которой лежал Грубер. Он лежал у окна, весь обратившись в прицел, в меня — и не услышал, как сзади, из глубины дома, подошли. Гацоев взял его в ножи, но не насмерть: придавил, обезоружил, и гроза перевалов забился под коленом осетина, как всякий придавленный человек. Потому что человеком он и был. Всегда был, что бы там ни сочиняла про него моя рота.

Я увидел в оптику, как из окна выбросили красную тряпку и выдохнул — справились. Следом в окне появилась сияющая рожа Лунаря, который помахал мне рукой. Дальше в «кадр» вошел Гацоев, держащий нож у горла сухощавого бритоголового немца, который с вызовом смотрел прямо мне в глаза.

Такие бояться давно разучились.

Его приволокли. Лет тридцати, блеклые внимательные глаза, спокойное лицо человека, который свою смерть много раз видел в чужом прицеле и давно с ней сжился. Умелый мужик с оптикой — чего еще было ожидать?

— Такой вот, — представил роте гостя форточник. — А шуму-то было! Обычный фраер, только меткий.

Гацоев не говорил ничего. Смотрел тяжело, в упор, и я знал, о ком он думает. Осетин ждал только моего слова.

— Ну-ка давай посмотрим, попадали мужики или нет, — кивнул я немца.

Гацоев вспорол куртку, рванул — в плече снайпера нашелся старый рубец.

— Попал Тимоха по осени, — улыбнулся я.

Народ одобрительно покивал и погудел.

А на боку Грубера нашлась свежая, чистая повязка. Сорвали, немец впервые показал, что не каменный — зашипел и поежился.

— Попал и Равиль, — оценил я.

— Земля пухом, — вздохнул Калюжный.

Мужики поддержали. Я достал нож, шагнул вперед:

— Подсоби, — указал Гацоеву.

Он подсек немцу колени, я зашел за спину. Волос не было, пришлось хватать сверху, за глазницы. Рота потянулась вперед, из артерии на снег хлынула парящая кровь, тело сипело и билось.

Ребята притихли. Кто-то, кажется, окликнул: командир, мол, не надо. Я не слышал. Во мне не осталось ничего, кроме холодной тяжелой злости, что копилась с самого перевала, и она вела руку сама.

Тело упало, я наклонился. Голова не хотела покидать привычное место и сопротивлялась: плоть, жилы, которые не хотели поддаваться. Нож шел тяжело, сквозь хрящи, сквозь жесткие сухожилия шеи, Я пилил, налегая, и чувствовал ладонью, как под лезвием что-то поддается с тугим влажным треском, а что-то держит. Снег вокруг украсился всеми оттенками радуги. Потом дошло до позвонков, и они заскрипели под сталью — глухо, костяно — и пришлось надавить всем весом и провернуть, чтобы разошлось. Хрустнуло. Еще раз. Голова оказалась неожиданно тяжелой, чужой в руке, и я поднялся с ней, весь в чужой крови, дыша, как после боя.

Рота молчала. Видавшие все мужики стояли тихо. Гацоев отвел глаза. Лунарь — урка и тот присвистнул сквозь зубы.

— Руны на петлицах врага говорят нам о том, что они считают себя наследниками викингов. Нордический воинственный дух, как-то так. У викингов верховное божество — Один. У него был советник, Мимир. Поругались, Один отрезал голову Мимира, высушил и оживил, чтобы советоваться. Вот так, полагаю, с собой носил.

Я поднес голову к поясу сзади-слева. Подумал.

— Неудобно будет, — вздохнув, бросил голову Гацоево. — Отнеси, покажи Асхару.

Тембол поймал голову обеими руками и охотно. Что-то тихо рассказывая голове на своем языке, он пошел к могиле Дзагоева.

Вечером,