Кавказ - Павел Смолин

Я прикинул — по карте, которую помнил из двух жизней сразу.

— Километров под две тыщи.

— Дойдем, — решил Колька таким тоном, каким сообщают, что до соседней деревни час ходу.

И мы шли.

Глава 26

Выступили через два дня после сталинградской вести, на рассвете. Полк снимался с позиций весь, разом, и наша рота со всеми. Впервые за полтора года — не отход, не переброска, не затыкание дыры. Наступление.

Рассвет был морозный, ясный, розовый над горами. Пар от дыхания сотен людей и лошадей вставал над дорогой облаком, выхлопы движков подкрашивали его темным. Скрипел снег — под ногами, под колесами, под гусеницами. Я шел и ловил себя на том, что смотреть вперед, на запад, не страшно. Там теперь была не смерть. Там была дорога.

Федька гремел кухней и ругался с ездовыми. Лунарь шел налегке, посмеиваясь: свои пожитки он пристроил куда-то в обоз — куда именно, оставалось интендантской тайной. Колька вел своих салаг и что-то втолковывал им на ходу. Салаги таращились по сторонам, еще не веря, что идем вперед, а не назад. Бывалые шли молча, привычно поправляя лямки, но шли непривычно, с высоко поднятыми головами, а не неся на плечах тяжесть отступления.

Мы прошли мимо своих старых окопов, мимо каменного квартала, где стояли насмерть, мимо голого поля, на котором жгли немецкие танки. Каждый бугор тут был полит нашей кровью — и у каждого бугра был голос.

У кривой сосны на повороте догнал Журавлёв — усмешка в усы, глаз у прицела: «Не суетись, командир. Пуля суеты не любит». Несу твою винтовку, Тимох. Не суечусь. Равиль вот суетился зачем-то, ты ему там расскажи, что не надо так.

За второй линией окопов — Аман, рука на моем рукаве: «Стой, командир. Смотри». Смотрю, Аман. Теперь всегда смотрю первым.

У высотки — Дзагоев: «Мужик прожил жизнь не зря, если родную землю отстоял». Отстояли, майор. Твою — отстояли, а теперь и нашу общую освобождать идем.

Из-за балки — Хасанов, не отрываясь от оптики: «Я его сделаю, командир». Прости, Равиль — не стану рассказывать, что ты ошибся чуть ли не единственный раз за войну, и сразу — навсегда.

С бруствера — дед Пантелей, карабин поперек колен: «Земля, сынок. Она и царя пережила, и этих переживет». Переживает уже, дед. Прямо сейчас.

С крепостной стены — Гнатюк, со стягом в руках: «Пусть с полка видят!» Видели, Тарас. До сих пор видят.

И совсем тихо, из мелкого окопчика — Сенька-салажонок: «Товарищ капитан, а страшно потом не будет?». Будет, Сенька. Я тебе тогда соврал, а теперь не совру: будет. Но мы дойдем.

Голоса догоняли и отставали, как провожающие на перроне. Я их не гнал и не держал. Мертвых нельзя тащить с собой в наступление — но помахать им напоследок можно.

А вот Гацоев оглядывался долго.

Мы уходили с гор, которые он защищал всю осень и зиму, и в которых остался лежать его майор. Для нас Кавказ был еще одним этапом этой долгой и трудной войны. Для него — домом.

— Отстояли, Тембол, — поравнялся я с ним. — Не пустили немца дальше. Твои горы за тобой остались.

— Остались, — он еще раз оглянулся на синеющие вдали вершины. — И Ахсар в них остался. И другие наши. Хорошая земля, командир. Она их примет — они за нее легли. — Он помолчал и решительно отвернулся от гор. — Ну все. Насмотрелся. Пошли немца бить дальше. За горы я теперь спокоен. Их уже не отдадим.

Больше он назад не смотрел.

Дорога на запад была забита войсками. Куда ни глянь — колонны, машины, орудия, все катилось в одну сторону, на закат, широкой рекой. Я помнил, как осенью меня оглушил масштаб армейской движухи после тесных горных троп. Теперь масштаб был другой: не стянутый в кулак для обороны, а разлившийся вширь, наступающий. Под такой мощью немцу было не устоять — это чувствовалось кожей.

На развилке два потока сцепились — наша пехота и артиллерийские тягачи — и порядок наводила регулировщица с флажками: девчонка лет двадцати построила всех, включая какого-то полковника в эмке, и полковник подчинился как миленький. Рота проводила ее взглядами с уважением.

— Вот это командир, — оценил Лунарь. — Нам бы в роту.

Я понял и не обиделся.

Потом нас обгоняла танковая колонна — тридцатьчетверки шли, лязгая, обдавая жаром и соляркой, и с брони весело орали:

— Пехота! Подвезти?

— Куда вам, — махнул рукавицей Лунарь. — Нам до Вены. У вас гусениц не хватит.

— Чего-о⁈ — не расслышали с брони, но колонна уже прогремела мимо, а рота ржала еще с полверсты.

Колька шел и улыбался во весь рот: раньше Вена была чем-то почти недостижимым, но теперь превратилась в конкретную точку, к которой мы идем.

На обочинах чернели следы чужого разгрома: подбитая техника, брошенные пушки, тягачи, присыпанные снегом тела в чужих шинелях, которые никто не спешил убирать. Мужики оживленно тыкали пальцами: «гляди, как драпал, гляди, сколько побросал».

К полудню вошли в первое освобожденное село.

Немец держал его до последнего, потом бросил, и теперь по улицам, еще вчера чужим, шли мы. И навстречу из хат, из погребов, из щелей полезли люди — те, кто пережил и дождался.

Раньше мы уходили, оставляя людей немцу, и смотреть им в глаза было стыдно. Теперь мы шли обратно. Старики стягивали шапки и кланялись. Бабы плакали в голос, хватали за рукава, совали кто что — краюху, кринку молока — или просто цеплялись и не отпускали, будто боялись, что снова уйдем. Ребятишки, чумазые и худые, бежали за колонной с горящими глазами.

Одна старуха, вся в черном, подошла ко мне — признала командира — взяла мою руку в сухие ладони и поцеловала, прежде чем я успел отдернуть.

— Не надо, мать, — я смутился и отнял руку. — Не надо этого. Мы солдаты, наше дело такое.

— Дождались, сынок, — только и повторяла она, глядя снизу вверх мокрыми глазами. — Полтора года ждали. Дождались вас, родненьких.

Я не знал, что ответить. Стоял и комкал шапку, как салага перед генералом. Все умные слова, которые я знал про цену войны, стоили меньше одного этого «дождались».

Старик с палкой долго тряс мне руку и рассказывал, как немец лютовал перед уходом: забирал последнее, жег, кое-кого постреляли за