Кавказ - Павел Смолин

Слух подтвердился через неделю. Нас построили утром — всю роту, стариков и салаг — и вышел Боровой. Сводки он читал нам всегда, но в это утро что-то в нем было не то: листок в руке подрагивал, а за толстыми стеклами очков блестело такое, чего я у нашего сдержанного политрука не видел ни разу. Он оглядел строй, помолчал, собираясь с духом.

— Товарищи. Слушайте, что передает Совинформбюро. Под Сталинградом наши войска завершили окружение и разгром немецкой группировки. Шестая армия противника, та самая, что рвалась к Волге, уничтожена и пленена. Сотни тысяч пленных. Фельдмаршал Паулюс со своим штабом сдался в плен.

Он читал еще — цифры, названия — но цифр я уже не слушал. Я смотрел на строй.

По строю прошло не «ура». Я ждал крика, а вышло другое, тише и сильнее: глубокий, из нутра, выдох людей, которые полтора года ждали этих слов и почти отвыкли надеяться. Кто-то обнял соседа. Кто-то стоял, запрокинув голову, и по черному обветренному лицу текло, а он не вытирал. Кто-то смеялся — тихо, будто боялся спугнуть. Старики, прошедшие сорок первый, стояли оглушенные: для них это был не разгром одной армии, а перелом всей войны — той, в которой они отступали, отступали и хоронили. И вот она повернула.

Еще зимой, под Орджоникидзе, Боровой говорил нам, что немец покатился и скоро погоним до Берлина. Но тогда это было авансом, скорее вера, чем факт. А теперь был факт. Огромный, неоспоримый. Целую армию взяли в плен вместе с фельдмаршалом. После такого не оправляются.

— Теперь, товарищи, — Боровой спрятал листок, и голос его окреп. — Теперь только вперед. До самого их логова.

Радость была настоящая, но с горьким привкусом. За околицей, в мерзлой земле, лежали те, кто до этого утра не дожил самой малости. Я стоял в общем ликовании, чувствовал эту занозу — и отложил ее туда же, в стопку, на потом. Сегодня можно было просто радоваться.

Вечером, само собой, гуляли — тепло, шумно, от души. Набились в самую большую хату, топили жарко, гармошка играла без умолку, и разговоры пошли те, что тлели в роте давно, а теперь вспыхнули в полный голос. О том, что будет после. Теперь об этом говорили не вполголоса, а взахлеб, наперебой: после Сталинграда «после войны» перестало быть сказкой и стало делом времени. Каждый выкладывал свое, заветное.

— Я, мужики, в консерваторию, — Колька аж светился. — Вот честно. Выучусь как следует, по-настоящему. И сыграю однажды в большом зале, на хорошем рояле, чтоб полный зал народу. Дайте только до Вены дойти — говорят, там залы такие, что ахнешь.

— В Вену мы тебя доведем, — хмыкнули с нар. — Ты только рояль по дороге не потеряй, как тот гармошку.

Хата грохнула, растяпа с гармошкой покраснел в третий раз за неделю.

— Я к Марусе, — Калюжный даже зажмурился. — К Марусе, в хату, и никуда больше. Детей заведем, хозяйство. Корову. Буду землю пахать, вечером на крыльце сидеть, и чтоб тихо, и чтоб она рядом.

Гурьев тянул про тайгу, заимку и кедрачи — так, что слушали, разинув рты, мужики, тайги отродясь не видевшие. Федька мечтал открыть столовую, чтоб кормить людей от пуза, «а то навоевался на пустой желудок». Лунарь, посмеиваясь, обещал завязать и зажить честно, «раз уж вы меня, черти, в люди вывели». Кто-то собирался учиться, кто-то — вернуться в свою деревню и больше из нее не уезжать никогда.

А потом кто-то повернулся ко мне.

— А ты, командир? — Гурьев отложил свою тайгу. — Ты-то чего после войны? Все нас слушаешь, а сам молчишь. Давай, выкладывай.

— Да чего я, — отмахнулся я привычно. — Победим, а там видно будет.

— Не-е, ты не юли! — подхватили с нескольких сторон, развеселившись. — Все сказали, и ты говори. Герой Советского Союза, а от вопроса бегает!

— Ну ладно, ладно, — я поднял руки, сдаваясь. — Раз пристали. Значит, так. В армии останусь — куда я денусь, дело знакомое, ничего другого толком не умею. Дослужусь потихоньку, звезд на погоны накидаю. Оклад у командира приличный, паек, уважение — чем плохо? Сейчас наваляем нацистам, и больше такой войны как сейчас не будет очень долго. В штабе буду заседать, чаи гонять.

— Скучно, — фыркнул кто-то.

— Это тебе скучно, а мне в самый раз, — хохотнул я. — Вы прикиньте, мужики. Я кто? Герой Советского Союза. Не покалеченный: руки-ноги на месте, голова варит. Молодой. А главное… — я ухмыльнулся. — Главное, вы подумайте, какой из меня после войны жених! Герой, при звезде, при должности, целый и невредимый. Да за меня дамы все космы друг дружке выдерут!

Хата грохнула. Мужики заржали, заулюлюкали, кто-то крикнул: «Ну все, пропали девки!», кто-то: «Командир, на свадьбу-то позови!»

— Позову, куда деться, — смеялся я вместе с ними. — Всех позову. Отгуляем как следует. Заживем, мужики.

И тут я осекся.

Осекся посреди своего же трепа, потому что услышал себя со стороны. Я ведь не сочинял это на ходу, чтоб отвязались. Я рассказывал складно, по пунктам, без запинки — армию, чины, жениха, «заживем» — как рассказывают давно решенное. План у меня, оказывается, был. Готовый, продуманный, лежал где-то на задворках головы — я его туда не клал и в глаза не видел, а он лежал. Пока я в открытую думал, как дожить до завтра, кто-то там, в глубине, без моего ведома все за меня распланировал.

Мужики заметили паузу и решили, что я расчувствовался.

— Ты чего завис, командир?

— Да так, — я мотнул головой. — Сам удивился. Никогда всерьез не думал — а оно, оказывается, все давно придумано. Само как-то сложилось. Чудно.

— Это хорошо, — серьезно произнес вдруг Калюжный. — Это правильно, Васько. Значит, жить собрался. А кто жить собрался, тот и доживет — это тебе от меня другая примета.

Гуляли допоздна. Гармошка играла, мужики пели и планировали послевоенную жизнь в теплой прокуренной хате, а за окном стояла морозная ночь, и где-то далеко на западе догорал сталинградский котел.

А наутро полк снялся и двинулся дальше, на запад, за отступающим немцем. Дорога лежала длинная — через все те необъятные дали, что он занял, через новые реки, города и высоты. Но это была дорога вперед, и шагалось по ней иначе.

Колька щурился на закатную сторону:

—