АдвокатЪ - 3 - Саша Фишер

И многозначительно приложил палец к губам. Мол, не здесь. Тот понимающе кивнул.

— Приходите утром к Клубу Приказчиков, — сказал он. И как бы невзначай взял со стола «Сплетник». Глаза его забегали по строчкам.

Гулянка продолжалась. Раззадоренный народ теперь не сидел за столами, все переходили с места на место, судачили, смеялись, обсуждали как прочитанное, так и делились своими историями.

Примерно через полчаса я улучил момент, когда стало возможно незаметно улизнуть. Попросил Митяя меня прикрыть, расплатился с Ксанфом за заказ и вышел на воздух. Сгущались сумерки, фонарщик, насвистывая Камаринскую, топал к первому из фонарей на своем пути.

Я припустил рысцой к дому на Марьином спуске. На повороте сбавил скорость и огляделся. По идее, тут должен кто-то из моих парней дежурить.

— Тута я, барин… — раздался голос Гришки из-за поленницы. — Замерз я тут, как дворняжка. Апрель на дворе, а ветер с Волги — что с ледника: и под армяк, и под рубаху лезет…

Я нетерпеливо переступил с ноги на ногу, оглянулся на мокрый косогор Марьина Спуска. Внизу, в тумане, угадывалась Волга, вздутая, черная, готовая вот-вот вскрыться.

— Докладывай, братец. Есть герань?

— А нету герани-то, — Гришка мотнул вихрастой головой на дом. — Не выставляли. Вона, гляньте, оба окна темные, и чисто у них там, ни тряпки, ни цветка. Только…

— Что «только»? — поторопил я, когда он замялся.

— Сорок минут тому — вот как Бог свят — прибежала Дарья Павловна. Шаль сбилась на затылок, сама белая, что ваша манжета, дышит — как загнанная лошадь. Я аж пригнулся. Она на крыльцо — бегом, и дверью так шарахнула, что штукатурка со стенки посыпалась. Ну, думаю, случилось что-то неладное.

— Так… — я прищурился

— И не просто пришла, а прилетела, как ворона на пожар. — авторитетно заявил Гришка. А через минуту-другую подымается там, в доме, суетня. Прямо вавилонское столпотворение. Слышу — стульями двигают, женский голос визжит, будто ее режут. Потом мужик заорал. А потом — тишина. Мертвая, барин. Как на кладбище.

Он перевел дух и перекрестился.

— А после? — спросил я.

— А после я и ждал, — Гришка шмыгнул носом. — Свечку зажгли. В той комнате, что с эркером на Волгу. Не в тех угловых покоях, а в гостиной. Тени так и мельтешили, словно тараканы в банке. Потом свечку погасили… и снова тишина. И вот по сей момент ни звука. И герань вашу белую не поставили. Не до цветочков им нынче, Аркадий Палыч, зуб даю.

Гришка только собрался еще что-то добавить, как парадная дверь подворья с тяжелым стоном отворилась.

— Цыц! — я дернул мальчишку за рукав, утягивая обратно за поленницу. — Смотри.

На крыльцо, не потрудившись накинуть шинель, выскочил мужчина в расстегнутом сюртуке. Рыжие, будто лисьи, усы его воинственно топорщились. Но верх лица скрыт тенью от козырька. Он на секунду замер, судорожно втянул ноздрями сырой волжский воздух и, заметив сгорбленную спину дворника, метущего мусор у ворот, заорал хриплым, срывающимся басом:

— Бросай метлу, подь сюды!

Дворник, тот самый, что прогнал меня когда-то от этого дома, нехотя прислонил метлу к забору и, прихрамывая, подошел.

— Чего изволите? Темнеет уж, я нынче расчет…

— Запрягай! — рыжеусый махнул рукой в сторону каретного сарая. — Гнедого в оглобли, живо!

Дворник покосился на мутное, затянутое рваными тучами небо и почесал затылок.

— Подводу? На ночь-то глядя? Дак ведь дорогу развезло, спуск — глина пополам со льдом, лошадь переломает. Да и фонари не жжены…

— Я тебе сказал — запрягай, старая ты скотина! — взвился рыжеусый, перегибаясь через перила так, что показалось, что он сейчас кубарем в грязь полетит. Голос у него сорвался в визг. — Не рассусоливай! Чтоб через десять минут стояла у крыльца!

Дворник сплюнул под ноги, явно желая возразить, но, поймав бешеный взгляд хозяина, лишь крякнул и, гремя связкой ключей, поковылял к сараю.

Рыжеусый вытер рукавом испарину со лба и скрылся в доме, плотно притворив за собой дверь.

— Гришка, — тихо сказал я. — Проследишь, куда подвода пойдет. Потом доложишь. Сюда подойди, ежели герань на окне будет, то дождись здесь. Ежели нет — завтра утром расскажешь.

Гришка понимающе кивнул.

Дворник, ворча и спотыкаясь о комья размокшей глины, вывел Гнедого под уздцы. Подвода — обычная телега на железном ходу. Колеса чавкали по лужам, фыркала лошадь, и пар от ее дыхания смешивался с редеющим туманом.

Едва телега замерла у крыльца, дверь снова распахнулась. Первым вышел рыжеусый, теперь уже в накинутой на плечи шинели. За ним, кутаясь в шаль, показалась Дарья.

— Надежно закрыла? — вполголоса спросил рыжеусый.

— На два засова, — тихо подтвердила Дарья.

— Ну, с Богом. Дарья, садись, — скомандовал рыжеусый и полез в телегу.

Дарья, подобрав юбки, вскарабкалась на телегу. Дворник взобрался на облучок, хлестнул вожжами, и Гнедой, всхрапнув, взял с места тяжелой рысью. Телега, раскачиваясь и подпрыгивая на ухабах, загрохотала вниз по Марьину Спуску. Туда, где за мутной пеленой угадывались дебаркадеры и мачты зазимовавших судов.

Я резко встряхнул Гришку за плечо.

— Гришка, за ними. Бегом.

— Понял, барин, — Гришка сунул два пальца в рот, коротко свистнул подвернувшейся тут же дворовой шавке и, пригибаясь к заборам, тенью заскользил вниз по склону вслед за телегой.

Оставшись один, я проводил взглядом исчезающий в сумерках силуэт подводы и медленно перевел глаза на дом. Окна по-прежнему темны, только наверху, в угловых окнах, слабо колыхнулась занавеска — сквозняк или чье-то осторожное движение.

Минус Сычев, он засел в «Волжском Парнасе» и уходить явно не собирался.

Минус Дарья и рыжеусый. Мазурин?

Минус дворник.

Остается только толстый Морозов.

Я не торопился выходить из-за поленицы, наблюдая за окнами.

Занавеска снова колыхнулась. В окне появился темный силуэт. И на подоконник встал горшок с белеющим цветком.

Но буквально через секунду девичьи руки его убрали.

Я вышел из своего укрытия и тихонько свистнул.

Рама приоткрылась со сдержанным скрипом. В проеме показалось бледное лицо сестры — тонкие черты, темные брови, встревоженные глаза. Она была без платка, русые волосы небрежно собраны на затылке. Увидев меня, Анна выдохнула с облегчением, но тут же прижала палец к губам.

— Аркаша… — зашептала она, чтобы кто-нибудь из любопытных соседей не услышал. — В доме никого нет, но меня заперли. И я не знаю, когда они вернутся.

«Никого? — подумал я. — Но куда же делся Морозов?»

— Я могу пробраться внутрь, — сказал я. — Парадную дверь они заперли, но может черный ход не закрыли…

— Аркадий… Ты что, не помнишь? — В ее тоне смешались изумление и внезапная, острая обида. — Мы же детьми… да через оранжерею! Маменькину пристройку! Ты же сам показывал мне