Кофе и тайны Книфе - Мария Руслановна Шебанец

– Просто очень хочется, чтобы этот момент не потерялся. Где ты, я, наши друзья и этот закат. А слова – они лучше, чем фото. Надёжнее. Они сохраняют не только картинку, но и чувство. И даже могут им заразить, как книжки, ты знаешь.

– Теперь никогда не потеряется, – счастливо сказала Аня, что-то набирая в телефоне.

Я удивился, зачем ей смотреть в скучный экран, когда вокруг такое. А он подняла голову и хитро улыбнулась:

– Я записала. Теперь этот вечер всегда с нами.

Она снова подхватила меня под руку, прижалась и пошла рядом. Тепло разлилось по всему миру, по всей вселенной. Как же я скучал по этому городу, как скучал!

Я оглянулся на Геннадия – он шагал так сосредоточенно, будто изучал каждый шаг, каждую песчинку под ногами. Я знал, что это так и есть, что он сейчас заново знакомится с миром и свободой. Как мы все.

Хранительница шла рядом и внимательно наблюдала за своим подопечным. Кажется, он её радовал, но хмурилась она всё равно, будто что-то не давало ей покоя. Может, переживает, что оставила работу без присмотра?

– А как же отдел? – уточнил я. – Вам вроде нельзя его покидать?

– Не волнуйтесь, я на эти безумные дни освободила одного сотрудника от дел и попросила побыть моим заместителем. Честно говоря, мне плохо удавалось работать, пока вы не вернулись. Так что он и дальше присмотрит. Да и я ведь недалеко отошла, даже мир всё ещё тот же! – она улыбнулась так мило, по-девчачьи, только слишком старательно. Будто не хотела показать, как ей не по себе.

Но я ей тоже улыбнулся.

День рождения

До кафе мы добрались гораздо быстрее, чем я ожидал. Похоже, земля нашего мира и правда сама несла Книфе. Пустые перекрёстки, свободные тротуары и даже попутный ветер – как будто весь мир хотел помочь нам вернуться. Наверное, я тут уже выдумываю, но мне показалось, что даже уклон у дорожек поменялся. Мы как будто всё время легко шли вниз, хотя я точно помню, что тут должно быть несколько горок, я тут бегал с Аней сто раз.

На крыльце Геннадий тут же сделал несколько непонятных жестов, что-то тихонько пробормотал – и я заметил, как всколыхнулся и осыпался еле заметный радужный блеск.

– Поле снято. Можно заходить! – объявил Геннадий, вытирая пот со лба. Кажется, это на вид простое действие отняло у него много сил. Он потянул на себя чёрную дверь с белой аркой и слегка поклонился Книфе и Лару, как настоящий швейцар.

Они немного постояли на пороге, как будто переговаривались одними мыслями, а потом одновременно переступили его. Может быть, мне показалось, но Книфе как будто начала дрожать. Холодно внутри было, что ли. Мы тоже переступили порог и поёжились – заброшенное кафе и в самом деле стало каким-то холодным и мрачным. Но мы ведь уже возвращали его к жизни, просто надо будет снова поработать. Это мы умеем…

– Ещё чаю? – напряжённо спросила Хранительница, следя за Книфе. Взмахнула рукой, и стол в ближайшей нише оказался уставлен полными чашками и мисочками с мармеладом и печеньками, а по центру встал большой заварочный чайник. Мы вошли в тёмный зал, уселись на скамьи и потянулись к чашкам. Хранительница села последней – я заметил капельки пота и у неё на лбу тоже. Мана у них, что ли, кончается? Интересно, в настоящей магии бывает мана? Хотя можно и запас энергии бегуна так назвать, так что, конечно, что-то такое должно быть. Надо потом обязательно всё выспросить. А вдруг и я тоже так смогу чай подавать…

Книфе, совсем прозрачная, поднесла к губам чай. Сделала глоток. Потом очень медленно двумя руками поставила чашку на место. И вдруг разревелась. Не так красиво, как Хранительница, не так, как во снах, о которых рассказывал Лар. А изо всех сил, громко, с низким тяжёлым воем, которого от её слабеньких лёгких никто из нас не ожидал. Она рыдала и раскачивалась вперёд-назад, личико её сморщилось, как у младенца, который отдаёт рёву все свои силы без остатка, не думая ни о красоте момента, ни о том, как жить потом.

Мы застыли в ужасе, не зная, что делать. Только Лар, сидящий рядом с Книфе, осторожно придерживал её, чтобы она ни обо что не ударилась. Видно было, что от каждого вздрагивания нашей Галатеи его будто бьёт током.

Шли долгие, бесконечные минуты плача. Холод заброшенного кафе, который сразу нас так удивил, стал пробираться под кожу, заставляя деревенеть от страха, замедляя пульс. Слёзы Книфе, сначала прозрачные, как вода, вдруг стали густыми и чёрными, и темнота залила её глаза, скрыв зрачки и белки. Не успели мы окончательно перепугаться, как цвет глаз и слёз начал переходить из чёрного в карий, винный, ярко-красный… Лар молчал, но щёки его тоже были мокрые, да и у всех у нас. Аня вцепилась в мою руку чуть не до костей, и я понял, что теперь нужно обнять, закрыть от холода. Даже Геннадий перестал скрывать боль, глядя на кровь – да, это теперь точно была кровь, – текущую по бледным щекам девушки, похожей на всех принцесс и колдуний мира одновременно. Он тихо зарычал и обхватил голову руками. Я перестал смотреть в его сторону – ему тоже было что оплакать.

Мы молчали, но были вместе. Тут было можно и нужно выпустить из себя всё, что с нами произошло. Мы были одним огромным сердцем, залитым до краёв болью, обидой, тоской… А ещё заботой и слабым, но ровным теплом, поднимающимся изнутри. Я знаю, что мы все это почувствовали. И, не колеблясь, отдали бы Книфе все свои силы, чтобы помочь, – знаешь, мы ведь их ей и отдавали. Что-то происходило в нашем круге, что-то в сто раз более магическое, чем фокусы с чашками и силовыми полями. Какая-то новая неведомая сила набирала вес, набухала внутри нас, заполняла сердца, ниши в зале, весь зал вокруг – до отказа. Воздух становился плотным и чуть тёплым, а потом совсем разогретым, по-настоящему горячим, но не гадко-влажным, как на тех чердаках, а сухим, как в лечебной сауне. А время, сначала замёрзшее, теперь оттаяло и как будто ускорилось, оно совсем с ума сошло сегодня, и наша боль, наша грусть и забота начали раскручиваться в какой-то невидимой центрифуге, всё быстрее и быстрее…

Книфе рыдала, пока окончательно не охрипла. И тогда – «Буммм!» – я почувствовал громкий удар изнутри. Такой низкий и мощный, будто сердце всё-таки взорвалось, и было оно перед этим размером с половину Земли. И все стали переглядываться, и я понял, что это не только у меня так бумкнуло.

Вой Книфе стал меняться на всхлипывания, глаза у неё начали зеленеть, возвращаться к изумрудному оттенку, какого никогда ни у кого не встретишь. А слёзы снова стали похожи на воду – и было их всё меньше и меньше. Лар очень осторожно и ласково промокнул её щёки платком и пододвинул чашку.

– С днём рождения, леди! – тихо сказала Хранительница. Её губы сильно покраснели – я догадался, что она искусала их, наблюдая за Книфе. – Теперь вы по-настоящему и окончательно пришли в этот мир, и ничего от скверны чужого Сопределья в вас больше нет. Я боялась, что это займёт годы, если вы закроете горе в себе. Мы, люди, часто делаем эту ошибку. И расплачиваемся за неё не только сами, но и все, кто нам дорог.

Я понял, что Хранительница сама дрожит, как будто у неё озноб. Хотя в кафе стало уже совсем тепло. Подлил ей чаю (чуть не разлил от нервов, но осилил, чесслово), и она стала греть ладони о чашку.

Продолжая всхлипывать, Книфе благодарно кивнула Хранительнице, по-кошачьи потёрлась головой о плечо Лара – и вдруг исчезла. Лар вскочил, споткнулся и чуть не упал, но его подхватил ветер и опустил на место.

– Не бойся, – прошелестел голос Книфе. – Я с тобой. Я с вами.

Сквозняк пронёсся по кафе, сделал несколько кругов по залу, расставляя приборы и поправляя картины, и она снова появилась рядом с нами –