"Фантастика 2025-2". Компиляция. Книги 1-26 - Владимир Брайт

площадь и находились под конвоем. Обычные солдаты, шападо и армодромы, со следами боев на броне расположились по периметру, одним своим видом заставляя плененных бунтарей дрожать. Прошлой ночью эти боевые машины стали олицетворением смерти для всех неверных, и их гротескные силуэты еще долгие десятилетия будут внушать страх! Когда белоснежный зверь появился, он был немедленно узнан, и многие бунтари потеряли сознание от ужаса.

Монарх поставил меня на брусчатку рядом с собой и обратился к народу:

— Дети! Вы плохо повели себя со своим отцом! Я не ожидал такого предательства от вас! От тех, кого защищаю и оберегаю с самого вашего рождения! Чем я заслужил такое обращение? Чем обидел вас, что вы обратили против меня свое оружие? Почему? Почему вы вняли лжи, распространяемой вашими же врагами, и отринули щит, защищающий вас? Мне больно! Больно оттого, что вы сотворили с сердцем своей родины! Оттого, что вы творили с собой! Когда дети переступают грань, ответственный родитель обязан взять в руки розгу и наказать их!

Голос Императора достигает всех концов огромной площади, он льется из распахнутой пасти белой мантикоры, и, видит Силана, он заставит слышать и глухого!

— На том стоит Меския, на верности и справедливости! Ступая по мукам, я обязан принести подобающее наказание, иначе же несмываем будет мой позор как вашего отца! Ради вашего блага!

Шападо подняли «Цайгенхорны», армодромы развернули башни с орудиями главного калибра. Одно слово — и детища л’Файенфаса начнут, а потом быстро завершат бойню.

— Но все вы мои дети! Ваша боль — моя! Много крови было пролито из-за козней предателей и лжецов! Многие невинные были принесены в жертву, чтобы империя продолжала жить! И я говорю, все вы прощены! Меския залечит раны, и впредь мы будем сильнее! Сплоченнее! Мы будем знать и верить! Мы больше не дадим себя обмануть! Из бездн и пучин восстает Меския, несокрушимая и вечная!

Облако святого обожания поднялось над ними. Готовые погибнуть и помилованные, те, кто прошлой ночью хулил имя его, воздавали ему молитвы со слезами на глазах! Он всех простил, Император, чьи клыки из стали, голова из серебра, а сердце из гранита! Он всех простил, и они боготворят его!

— Ваш замысел полностью удался, ваше величество?

Пасть Императора сверкнула ужасным оскалом.

— Нам предстоит разговор этим вечером.

— Если позволите, я для начала навещу свой дом и немного отдохну.

— Можешь воспользоваться удобствами дворца, большая часть зданий и коммуникаций не пострадала.

— Я бы хотел отправиться домой. Я люблю свой дом.

Вечером того же дня, когда по всей столице не прекращали греметь плотницкие молотки, я сидел напротив Императора и рассказывал ему все, что знал о прошедшем кризисе. Хотя не все, конечно. Я умолчал о некоторых деталях, я ни словом не обмолвился ни о Джоне Дарксаде, ни о Золане л’Ча, ни о том, кто и чем помогал мне устраивать подлог для начала бунта, я не говорил о том, как именно я был связан с первейшим врагом империи, в моем пересказе он был просто Упорствующим, прорвавшимся в наш мир и желавшим сокрушить великую Мескийскую Империю. Если Император и знал, что я лгу, он никак этого не показал. В конце концов, во время нашего разговора с Отурном ди’Аншваром он находился при смерти и мог не слышать всего того, что мы наговорили друг другу.

— Таким образом после всего вышесказанного я подаю прошение об отставке и выражаю готовность принять любое наказание, которое ваше величество сочтет уместным.

Я выложил на столешницу лист с прошением.

— Хм, наказание? — протянул Император. — Хм, какое же наказание мне применить к спасителю империи?

— Ваше величество, я же рассказал вам, это я начал…

— Ты видел себя в зеркале, мальчик л’Мориа?

О да, я себя видел. Сначала, после того грандиозного спектакля, который Император закатил на площади, я нашел нескольких своих агентов и раздал им указания касательно моих соратников, оставленных на севере. Они странно смотрели на меня, но я не придавал этому значения. Как и тому, что вся одежда трещала на мне по швам. О, мне было совершенно не до того! Гораздо позже, когда я прибыл домой и впервые посмотрел в зеркало, меня разобрал приступ гомерического хохота, который долго не прекращался. Из зеркала на меня смотрел все еще я, только больше, шире в плечах, с совершенно белой кожей и такими же белыми волосами! Лишь глаза не изменились. Нет, это был уже не Паук… это была лабораторная крыса! Видимо, часть великой благодати первого Императора, освободившись из тела йюрюн, осталась в моей бренной тушке, что практически породнило меня с императорской династией… сдали нервы, мной овладела истерика.

— Я не могу казнить такого ценного чиновника. Нет, Бриан, ты продолжишь служить Мескии, как делал это прежде.

— Ваше величество, мои фатальные ошибки стоили смерти сотням бесценных агентов.

— Ты обучишь новых.

— Единожды уничтоженная, Ночная Стража никогда не поднимется в прежнем виде. Она явно продемонстрировала свою слабость, свою непригодность для службы в меняющемся мире. Я и моя служба оказались бесполезны для Мескии.

— Не принижай себя. От берегов Дароклова залива на западе и до самых восточных границ каждый мескиец вскоре узнает имя спасителя империи. Ты сделал это собственными руками, от такого не отвертишься.

— Я не желаю больше. Я устал, ваше величество, я многих потерял и сам много раз едва не потерялся.

— Ты должен. Ты л’Мориа.

— Но…

Владыка мира подался вперед, широко расставив могучие руки на столешнице и опершись на них. Он стал похож на громадного белого быка, грозящего мне длинными серебряными рогами и испепеляющего взором.

— Я так велю. — Мраморными плитами его слова обрушились на меня и раздавили. Воля Императора священна. — Не хочешь ли ты заставить меня просить тебя, мальчик л’Мориа? Меня! Просить!

— Я н-никогда бы не посмел, о, владыка…

Волна его воли затопила мой крохотный мирок, подавила и растворила мою способность думать и решать за себя. Я понимал, что происходит, я помнил все те мотивы, которые помогли мне написать просьбу об отставке, смириться с участью преступника, но я также понимал, что все эти ручейковые плотинки не сдержат поток его воли.

— Этого не существовало. — Стоило монарху прикоснуться к листку с моим прошением, как он растаял. Вместо него Император извлек из своего стола гербовой лист и писчие принадлежности, после чего, о ужас, сам начал писать! — Знаешь, как говорят, — бормотал он, водя пером по бумаге, — говорят, что крутые времена требуют крутых решений. Не помню, кто это сказал. Возможно, я. Возможно, это