Досье Шиммельхорна: мемуары грязного старого гения - Реджинальд Бретнор

Папа Шиммельхорн не сопротивлялся.

— До свидания, — удрученно попрощался он. — Я должен идти домой с Мама Шиммельхорн. — Однако, проходя мимо генерала, он подмигнул ему и шепнул на ушко: — Не волнуйся, зольдатик. Я опять убегайт. Я же гений!

Леди с Бетельгуся Девять{4}

Неправда, что жители Нью-Хейвена танцевали на улицах, когда услышали, что Папа Шиммельхорн исчез. Возможно, несколько предвзятых родителей действительно порадовались возможности вновь без опаски отправить своих дочерей работать на фабрике часов с кукушкой Генриха Людезинга, где Папа занимал должность мастера. Возможно, это событие незаметно отпраздновали его подчинённые-мужчины, которые никак не могли соперничать с мужественным обаянием его гигантского телосложения, ярко-голубых глаз и великолепной белой бороды. А некоторые священники воспользовались постигшей его судьбой в качестве темы для нравоучительных проповедей, в которых присутствовало нечто большее, чем намёк на ликование.

Всё остальное было просто злобными сплетнями. Многие скромные девицы проплакали всю ту ночь, пока не заснули. Многие энергичные соломенные вдовы запятнали слезами свои одинокие подушки. Но больше всех скорбел Генрих Людезинг, ибо он потерял близкого друга, замечательного ценного сотрудника и все свои надежды на получение Гран-при — золотой медали на предстоящей международной выставке часов в Берне. Дело в том, что Папа Шиммельхорн исчез всего через час после завершения самых великолепных в мире часов с кукушкой — инструмента такого совершенства и сложности, что даже директора «Патек Филипп» должны были позеленеть от зависти, только взглянув на них.

Папа Шиммельхорн исчез. Мама Шиммельхорн, впервые за более чем шестьдесят лет их супружеской жизни, исчезла вместе с ним. Исчезли и прекрасные часы с кукушкой. И, о чём мало кто знал в то время, исчез и Густав-Адольф.

Точная хронология событий до сих пор никогда не была опубликована, поскольку и наука, и журналистика относились к рассказам о Шиммельхорне с неподобающим легкомыслием. Поэтому необходимо начать с самого начала — а именно, с 12 мая, ровно в 23:58 по стандартному восточному времени.

В этот момент космический корабль «Вильвилькуз Снар Туль-Т’т» (что примерно можно перевести как «Прекрасная мадам мать-президент Вильвилу») завис в сорока милях над центром Нью-Хейвена. Мужчины экипажа драили палубы, обменивались друг с другом мелкими сплетнями и делали вид, что полируют медяшку. Мадам-капитан Грулу Ха, которой только что удалось сопоставить видимый сигнал с интеллектометра с координатами на экране карты, красивым басом отдавала приказания своим взволнованным подчинённым. А Папа Шиммельхорн, посреди всего хлама, добытого и нагромождённого в подвале мастерской, отcтупил на шаг, чтобы полюбоваться только что законченным шедевром.

Прямо над его неубранным верстаком висел аляповатый плакат, демонстрирующий обильные телеса леди, рекламируемой как мисс Пруденс Пилигрим, которая, одетая лишь в белую пуританскую шляпку, была звездой топлес-боттомлес заведения под названием «Рогатый Джо».

Папа Шиммельхорн отступил, сентиментальным взглядом посмотрел на плакат и указал на стоящие рядом идеальные часы с кукушкой.

— Смотри, Густав-Адольф! — воскликнул он. — Как сказал мне ф Женеве герр доктор Юнг, ф дер подсознании йа гений!

Устроившийся на верстаке Густав-Адольф положил свою большую полосатую лапу на розовую мышь с кошачьей мятой, которую он расчленял, с презрением посмотрел на суперчасы и пробурчал: «Мау!», свидетельствуя, что они несъедобны.

Не обращая внимания на эту критику, Папа Шиммельхорн любовался своим творением. Высота часов составляла четыре фута, а ширина — три. Их архитектура была выдержана в великой традиции часов с кукушкой в форме замка с пышным декором. Помимо большого центрального циферблата они были оснащены термометрами Фаренгейта и Цельсия, индикатором количества осадков, вечным календарём, двумя барометрами и устройством, одновременно показывающим фазы луны и наиболее вероятное время для ловли груниона{5}. Листья и усики обвивались вокруг их резного фасада и многочисленных стройных женских фигур, принявших крайне непринуждённые позы и с восхитительной откровенностью напоминавших мисс Пруденс Пилигрим в её рабочей одежде.

— Как красифо! — вздохнул Папа Шиммельхорн. — Фнутри так много колёс, и камушкоф, и фсяких штуковин. Но ах! Уше почти тфенадцать часофф. Ну, Густав-Адольф, просто немношко подошди!

Пока он говорил, минутная стрелка сдвинулась на последнюю долю дюйма к часовой. Раздался щелчок. Большие дверцы распахнулись, являя взору целый хор кукушек.

Хор выскочил, прокуковал милым контрапунктом и снова исчез. Он повторил это представление двенадцать раз, умело варьируя тему, в сопровождении крошечного глокеншпиля{6}.

Папа Шиммельхорн подмигнул Густаву-Адольфу.

— Унд теперь, — прошептал он, — начнётся дер самое интересное.

Хор исчез. С нежным «брр-р-т» внезапно открылись верхние дверцы. Там была представлена миниатюрная сельская сцена — нарисованный фон с лесами и заснеженными вершинами, и деревянный ворот над деревенским колодцем. Ручку держала пухленькая альпийская служанка. Осторожно, на цыпочках, выходя из-за колодца, к ней подкрадывался ухмыляющийся альпийский юноша.

Он подошёл на цыпочках, протянул руку и шутливо ущипнул девушку. Та взвизгнула, сделала несколько похабных движений задом и принялась яростно крутить ворот. И тогда гирьки, приводившие в действие совершенные часы с кукушкой, поднялись на несколько дюймов, подтягиваемые цепями.

— Как мило! — усмехнулся Папа Шиммельхорн. — Дер само-зафод происходит от кашдого ущипа. Это фечное тфишение, которое никто больше не изобрёл. Хороший сюрприз для бедного старого Хайнриха.

Он снял часы с кукушкой, перевёл стрелки на час назад и завернул их, вместе с гирьками, в старый тартановый банный халат.

— Но Хайнриху придётся подошдать ишшо один день, — довольно заметил он. — Куда вашнее, чтобы мы сегодня фечером показали Пруди ди маленьких леди на дер фасаде, которые похоши на неё.

Он улыбнулся про себя, представляя, какова будет реакция мисс Пилигрим на этот комплимент. Затем, на случай, если одного этого комплимента окажется недостаточно, Папа опустил в карман своего ярко-синего спортивного пиджака пакетик мармеладных драже. Наконец он подобрал остатки мышонка с кошачьей мятой и взвалил себе на плечо двадцатифунтового крепкого полосатого кота.

— Мы долшны быть тихими, как мышки, — предостерёг Папа, с сожалением глядя на свой «Стэнли Стимер туринг» 1922 года, окрашенный в британский гоночный зелёный, который он переделывал, чтобы оснастить его антигравитационным устройством. — Если мы попытаемся поехать, Мама мошет услышать. Она хорошая женшшина, Густав-Адольф, только со старыми предстафлениями.

Он был совершенно прав. Представления его супруги относительно него действительно были старыми, восходящими к шести долгим десятилетиям его ночных похождений. Она почувствовала, что он планирует какое-то новое окаянство, и подозрения были полностью подтверждены телефонным звонком от её подруги миссис Хундхаммер, жены пастора, которая услышала о мисс Пруденс