1636. Гайд по выживанию - Ник Савельев

Я понял. Учёт припасов был лишь первым ритуалом, самым главным и очевидным. Теперь начнутся малые. Бесконечные, микроскопические.

В первый день Якоб занялся апгрейдом реальности. Он не спеша проводил ревизию физических законов в пределах нашей гостиной. Его инструментом стали его серебряные карманные часы, тикающие как рассерженный жук-точильщик. Он заводил их каждые двадцать минут, потому что ему требовалось ощущение, что время — это механизм, который можно перезапускать по собственному желанию. Каждый оборот ключа был пактом о взаимном ненападении, который он заключал с мирозданием. Он вытирал циферблат платком так старательно, будто счищал с него не пыль, а невидимые споры болезни. Я наблюдал, как он трижды подносил часы к уху, его лицо застывало в напряжённой гримасе. Он словно слушал, не сбилась ли наша вселенная со своего ритма.

Потом он перешёл к геометрии. Достал мелочь из кармана и начал выстраивать из неё не просто стопки, а целые созвездия. Дуйты легли кругом, стюйверы — треугольником внутри него.

Всё это он подробно комментировал вслух. Это была его настольная астрология. Каждая монета, по его логике, становилась частью системы, от чьей конфигурации зависело наше благополучие. Он просидел над этой композицией добрых сорок минут, поправляя монеты.

К вечеру ритуалы стали микроскопическими. Он сортировал книги на полках не по корешкам, а по весу, определяемому на глаз. Пересчитывал трещины на каждой потолочной балке. Чертил на подоконнике пылью сложные знаки, похожие то ли на алхимические символы, то ли на чертежи механизма, который, вероятно, должен был удерживать дом на плаву.

Я не мешал. Я видел, что это не было безумием. Это была ритуализация бессмыслицы. Отчаянная попытка разума, столкнувшегося с хаосом, навязать ему правила. Любые. Даже если это были правила расположения столовых приборов.

Его мелочность была крепостной стеной, его педантичность — рвом с водой, а эти дурацкие, повторяющиеся действия — перекличкой гарнизона, который отбивался от невидимого врага. Если соблюсти все ритуалы, враг не прорвётся.

И я начал в это верить. Не в то, что переставленный стул спасёт нас от чумы. А в то, что без этих ритуалов Якоб не продержится и дня.

Мы жили в крепости, где главным врагом была не болезнь, а тишина. Тишина, в которой было слышно, как мы сходим с ума. И мы заглушали эту тишину тиканьем, звяканьем и скрипом передвигаемой мебели.

Мы начали пить на второй день. Вернее, ближе к вечеру. Тишина к тому времени стала физической — густой, давящей субстанцией, которая звенела в ушах и заставляла учащенно биться сердце. Якоб сидел у окна и методично, с интервалом в несколько минут, заводил свои часы. Звук ключа, цепляющего механизм, был похож на скрежет зубов.

— Хватит, — наконец сказал я, вставая. — Или вы сломаете пружину, или мы сломаемся раньше. Я схожу вниз, принесу чего-нибудь выпить. С чего начнём?

— Захвати мальвазию.

Мы начали с греческой мальвазии. Сладкой, тягучей, обманчиво мягкой. Он налил две оловянные стопки, подвинул одну ко мне.

— За что? — спросил я.

— За то, что… — он замялся, глаза его метнулись в сторону, словно искали безопасную формулировку в узоре теней на стене. — За то, чтобы мы не ошиблись с этими десятью днями. За точность расчётов.

Я выпил стопку одним махом. Якоб посмотрел на меня с недоумением, потом тряхнул головой и последовал моему примеру. И сразу же налил по новой. Мальвазия прокатилась по нёбу маслянистой волной. Язык обожгло сладостью и едва уловимой миндальной горечью, той самой, что отличает вино королей от питья черни. Тепло взорвалось в груди мягким согревающим пожаром. Первая стена между нами и реальностью была успешно возведена.

После третьей стопке мальвазии — за «симметрию», за «правильные пропорции» — мы перешли на испанское вино. Более густое, тёмное, не такое обжигающее. Языки начали развязываться. Мы говорили обо всём, что не имело ни малейшего значения.

— Вот скажи, — говорил Якоб, разглядывая капли на стенке кувшина. — Почему все голландские коты — полосатые? У тебя же была кошка, ну там, в детстве? Ну такая, серая.

— Наверное она уже умерла от старости. Я не помню, у меня же амнезия. А коты полосатые, чтобы их не было видно в тюльпанах. Это называется камуфляж.

— Логично, — кивнул он с преувеличенной серьёзностью. — А тюльпаны, они ведь на самом деле не стоят таких денег. Это же просто луковица. Говорят, их даже есть можно.

— Нет. Это луковица, которая может разорить целый город. Я слышал, один коллекционер отдал за штуку «Семпер Августус» шесть тысяч гульденов. За одну луковицу. А старик ван де Схельте, этот сумасшедший цветовод, на моих глазах за полчаса заработал двенадцать тысяч за свою коллекцию.

— Я помню. Да. А потом те, кто купили у него эту коллекцию, внезапно умерли, — он запнулся, и я понял, о чём он подумал. Он резко отхлебнул вина, сменил тему. — А этот француз Декарт, он правда думает, что душа находится в шишковидной железе?

— Он в этом сомневается. А значит, существует. Только не ясно — он, или душа.

— Хитро, — Якоб хмыкнул. — Очень хитро. Значит, если я сомневаюсь, что я пьян…

— …то ты наверняка пьян. Поздравляю, ты философ.

Мы заливали вином те места в разговоре, где могли проступить опасные темы. «Элиза» было самым запретным словом. Оно висело в воздухе, огромное и невысказанное. Другими запретными темами были «как они там на ферме» и «чума и её симптомы».

К вечеру мы добрались до женевера, прозрачной, пахнущей можжевельником отравы. Это было уже серьёзным шагом, крепостью в градусов тридцать, не меньше. Ритуалы Якоба под действием алкоголя трансформировались. Он теперь строил созвездия из пробок, хлебных мякишей и сыра.

— Смотри, — говорил он, водя пальцем над своим творением на столе. — Вот это Венеция. А вот — наша гавань. Если поставить вот эту крошку сюда, то ветер будет попутным.

— Ты путаешь карту с территорией, — заметил я, наливая ещё.

— Все путают, — мрачно ответил он. — Все. Так оно и задумано.

Мы говорили о навигации, о различии испанского и португальского портвейна, о том, правда ли, что у страуса два желудка, и как это мог проверить Аристотель. Мы хохотали над чем-то совершенно несмешным. Смех был громким и прекрасно заглушал тишину.

А потом, уже в глубоких сумерках, когда свечи догорали, Якоб вдруг замолчал. Он сидел, обхватив голову руками, и смотрел в тёмное окно, где отражались наши пьяные, искажённые отражения.

— Бертран, — сказал он очень тихо, почти шёпотом. — А что,