Никто не умрёт - Александр Сергеевич Пелевин

Тут же прыгнул обратно и открутил крышку, но скользнули дрожащие пальцы – бутылка грохнулась в траву, и вода полилась прямо на землю. Выматерился, подобрал, тут же присосался и сделал несколько глотков, но потом понял, что воду надо экономить.

Невдалеке послышалось тихое жужжание, потом оно стало громче и ближе.

Немиров вжался в куст ещё сильнее, скрючился, обхватил колени руками. Он понял, что слишком громко дышит, и испугался, что это услышит дрон. С усилием задержал дыхание и зачем-то прищурил глаза, наблюдая за «птицей».

Дрон покружил над разбитой «буханкой» и полетел дальше вдоль дороги.

Немиров никак не мог унять дрожь во всём теле, ничего не мог сделать с тяжёлым и прерывистым дыханием, со стучащими зубами, с прыгающими в разные стороны коленками и непослушными руками. Только полуобгоревший куст, в котором он скрючился, максимально вжимаясь в землю, спасал его от хищных убийственных «птиц». Он вспомнил рассказы бойцов: иногда дроны-камикадзе лежат вдоль дороги в засаде, ожидая, когда кто-нибудь пройдёт или проедет мимо, и тогда смерть приходит за несколько секунд, в которые ты даже не успеешь среагировать… А сколько их сейчас в небе – тех, которых не видно и не слышно, зато они отлично видят его прямо сейчас?

В то же время он понимал, что бесконечно сидеть под этим кустом не выйдет и надо уже что-то решать.

Раздвинул ветки, высунул голову и тут же вжался обратно.

Или лучше просидеть тут, пока мимо не проедет кто-нибудь из своих?

«Ага, – подумал тут же Немиров. – На этой дороге ждать можно днями. Да и если так, остановятся подобрать меня – и сразу прилетит…»

С обеих сторон фронта непрерывно гремела арта. Этот грохот почему-то не то чтобы успокаивал, но хотя бы примирял с действительностью: он показывал, что война идёт своим чередом, что есть свои и есть противник, что хоть где-то всё ещё идёт честный бой, а не сафари, где убийца спокойно сидит в красивеньких очках, а жертва убегает от него по полю. Да всё что угодно лучше, чем это злобное жужжание, будто мухи слетелись над мёртвым человеком ещё до того, как он стал мёртвым.

Страшные, резкие мысли, даже не мысли – полуэмоции, полуобрывки внутренних фраз, полуживотные инстинктивные толчки адреналина раскачивали его голову.

Он взглянул направо от дороги, где ширилось огромное зелёное поле: если добежать до той лесопосадки, то там, может быть, сидит кто-то из своих…

Но бежать через поле – верная смерть. На этом участке фронта заминировано всё, что можно и что нельзя.

В небе ничего не жужжало уже минут десять. Или минуту? Или десять секунд? Немиров аккуратно сел у подножия куста, вытянул затёкшие ноги. Одежда пропотела так, будто он только что вылез из воды. Пот градинами стекал по лбу и щипал глаза, действительность расплывалась в мокром тумане.

От одной только мысли вылезти на дорогу начинало тошнить, ещё сильнее дрожали руки, дыхание сбивалось в хриплый кашель.

Он панически вслушивался в небо и пытался уловить хоть какой-то звук.

На секунду у него в голове промелькнул самый чудовищный страх в жизни. У каждого человека есть такой – потаённый, абсурдный, но от него всегда холодеет затылок и на долю секунды весь мир вокруг превращается в ужас. Он боялся не смерти, не ампутации, не инвалидности и даже не потери разума. Однажды, пару лет назад, он смотрел, чтобы лучше уснуть, документальное кино о космосе и вдруг представил себе: а что, если существует вероятность – одна на триллион триллионов, – что в некий момент произойдут какие-то квантовые флуктуации или же прямо здесь и сейчас откроется «кротовая нора», и он, художник Никита Немиров, внезапно телепортируется в совершенно случайное место во Вселенной.

Тогда, лёжа на диване, он испытывал свой мозг, представляя себе это. Скорее всего, он оказался бы в абсолютно пустом межгалактическом пространстве и погиб за какие-то несколько секунд, но за эти мгновения пришло бы осознание происходящего, и он понял бы, что оказался в сотнях миллионов световых лет от Земли, посреди страшной бесконечной пустоты; этот ужас попросту недоступен человеческому пониманию, и именно от невозможности осознать такие масштабы становилось страшно.

Немиров вспомнил, как фантазировал об этом, валяясь дома и просматривая кино. Со временем это стало навязчивой мыслью, которая приходила иногда с похмелья или в моменты депрессии. Именно поэтому ему страшно было рисовать галактические скопления.

И теперь он тут. Никакого похмелья, никакой депрессии – просто он совершенно один на артёмовском направлении, и это, кажется, пострашнее любых космических фантазий.

И тут же эти мысли разрядились дурацкой, пришедшей из ниоткуда шуткой, будто он сидит под этим кустом, как садовый гном. Да, подумал Немиров, так он и будет рассказывать потом, если выживет: сидел, как садовый гном…

Шутка-самосмейка немного привела его в чувство.

Пора было что-то решать. Вечно прятаться невозможно, да и убежище здесь так себе… Надо прорываться. Бежать, ползти, прогрызаться зубами сквозь кусты, отбиваться от дронов хотя бы вот этой бутылкой…

Осмотрелся вокруг и заметил в пятидесяти метрах и чуть дальше от обочины несколько хилых, облезлых, сильно посечённых берёзок. По другую сторону дороги, но ничего, без разницы. Там будет точно удобнее прятаться.

Значит, хотя бы так – перебежкой туда и ждать, пока наконец стемнеет.

Он прислушался к небу. Тишина.

Закрепил ремешок шлема на шее, отдышался, собрался, напряг ноги, перекрестился, прижал бутылку с водой к груди и резко рванул вперёд.

Он бежал, не чувствуя ног, будто взлетая на воздух с каждым ударом ботинка по грунту, изо всех сил работая локтями, сбивая дыхание, и снова солёный пот разъедал глаза, и он ничего не слышал из-за ветра в ушах, хотя надо было что-то слышать, но чёрт с ним – главное бежать, бежать и бежать!

Рухнул прямо под первую берёзу, в высокую траву, которая пахла уже не гарью и смертью, а самой собой – сочной, зелёной, настоящей.

Тут же остановил дыхание и прислушался к небу.

Всё ещё тишина.

И страшно закашлялся прямо в землю.

* * *

Когда вечером третьего января 2018 года Никита Немиров, сидя на пассажирском сиденье рядом с Родионом Волковым, подъезжал к границе непризнанной Донецкой Народной Республики, в его сердце не было страха, сожаления или неизвестности, а только искреннее и неподдельное любопытство пополам с восторгом новичка.

Тот Новый год Немиров отметил тихо и спокойно: впервые за долгое время заехал домой к родителям, жившим на севере Петербурга. Утром первого января