«Тот, кто не вышел из войны». Том I. «Петля ещё не замкнута». - Александр Василев

Ми-8 резко пошёл вниз.

Красная лампа у двери загорелась.

Ветров закрепил гарнитуру. Лобанов проверил ремни контейнеров. Савельев убрал руку с ботинка Рыжего. Зорин поднял пулемёт. Каргинцев спрятал папку под разгрузку.

Воронцов встал первым.

Мы поднялись следом.

В грузовой кабине сразу стало тесно.

Двенадцать человек.

Оркестр.

Я посмотрел на них и впервые подумал не о том, что должен буду сделать в 1936 году.

Подумал о том, сколько из нас туда дойдут.

Вертолёт сел жёстко.

Колёса ударились о камень, корпус качнуло вбок, и Рыжий едва не упал. Я поймал его за плечо.

— Нога?

— Камень кривой.

— Конечно.

— Я бы пожаловался местной администрации, но она вооружена.

Дверь отъехала в сторону.

В кабину ворвался холодный воздух, наполненный пылью, запахом мокрого камня и выхлопом двигателей.

Первым вышел Зорин. Опустился на колено, осмотрел склон. За ним — Ветров, затем Каргинцев и Савельев.

Лобанов отстегнул контейнеры.

Мы с Рыжим взяли первый. Второй понесли Беляев и ещё двое бойцов. Груз оказался тяжелее, чем на тренировках, или вертолёт просто приучил тело к невесомости.

Воронцов спрыгнул последним.

Борттехник показал ему поднятый большой палец.

Гроза ответил тем же.

Дверь закрылась.

Ми-8 начал набирать обороты.

Мы пригнулись.

Винт поднял пыль, мелкие камни и обрывки старой травы. На несколько секунд мир исчез в серо-коричневом облаке. Двигатели ревели совсем рядом, воздух бил по лицу, тянул одежду, пытался сорвать ремни.

Потом вертолёт поднялся.

Показалось его тёмное брюхо.

Колёса.

Хвостовая балка.

И через несколько секунд машина ушла за склон.

Шум ещё долго катился по ущелью, отражаясь от скал.

Потом исчез.

Тишина оказалась тяжелее контейнеров.

Зорин поднял голову.

— Погода ломается.

Я посмотрел на небо.

Облака стояли высоко. Ветра почти не было.

— По чему видишь?

— Не вижу.

— Тогда откуда знаешь?

— Горы замолчали.

Рыжий прислушался.

— Они с тобой обычно разговаривают?

Зорин поправил ремень пулемёта.

— Со мной — нет. Я им нравлюсь.

— А мы?

— Вы шумные.

Воронцов дал знак двигаться.

До Сцены было чуть меньше двух километров.

На карте маршрут выглядел простым. В реальности простых маршрутов в горах не бывает. Бывают только те, на которых ещё не случилось ничего плохого.

Мы шли вдоль склона, обходя осыпи и глубокие промоины. Камень под ногами был мокрым. Иногда ботинок соскальзывал, и тогда вес снаряжения дёргал тело назад.

Рыжий держался рядом со мной.

Не хромал.

Именно поэтому я понимал, что нога беспокоит его сильнее, чем он показывает.

Человек с больной ногой обычно щадит её.

Рыжий заставлял себя наступать ровно.

Савельев несколько раз смотрел на него, но ничего не говорил.

Через семьсот метров Ветров поднял кулак.

Колонна остановилась.

Он снял наушник.

— Помеха.

— Какая? — спросил Воронцов.

— Широкая. По всему диапазону.

Лобанов поставил край контейнера на камень.

— Мы ещё ничего не включали.

— Я в курсе.

— Тогда почему смотришь на меня?

— Привычка.

Ветров повернул регулятор.

Из наушника донёсся сухой треск.

Потом голос.

Очень тихий.

Мы услышали только несколько слогов.

— …ход… девять… Орке…

Связь оборвалась.

Ветров замер.

— Повтори, — приказал Воронцов.

Радист нажал передачу.

— Пульт, я Оркестр. На маршруте. Приём.

Тишина.

Потом из наушника снова донёсся тот же обрывок:

— …ход… девять… Орке…

Ветров медленно снял гарнитуру.

— Это не Пульт.

— Источник?

— Не определяю.

— Запись?

— Нет.

— Уверен?

Ветров посмотрел на Воронцова.

— Это был мой голос.

Никто не пошутил.

Лобанов открыл боковой карман контейнера, достал небольшой прибор и посмотрел на стрелку.

Она дрожала.

Не отклонялась вправо или влево.

Именно дрожала — быстро, мелко, будто внутри прибора билось насекомое.

— Поле уже растёт, — сказал он.

— До расчётного времени двадцать шесть минут, — заметил Беляев.

Ветров посмотрел на него.

— Откуда знаешь? У тебя часов нет.

— У тебя есть.

— Мои спешат.

— Уже нет.

Ветров поднял запястье.

Секундная стрелка его часов стояла.

Он постучал по стеклу.

Стрелка двинулась назад.

Один раз.

Потом остановилась снова.

Воронцов посмотрел на меня.

— Ускоряемся.

Мы подняли контейнеры.

Оставшийся путь прошли почти без остановок.

Последние двести метров Рыжий начал отставать. Не больше чем на шаг, но в группе шаг иногда означает больше, чем сотня метров.

Я забрал у него часть снаряжения.

— Не надо.

— Это не предложение.

— Донесу.

— Знаю.

— Тогда зачем?

— Чтобы после перехода ты мог идти, а не доказывать, что умеешь ползать.

Он хотел возразить.

Передумал.

Передал мне подсумок с частью боеприпасов.

— Вернёшь в тридцать шестом.

— Под расписку.

— С процентами.

Воронцов наблюдал за нами, но не вмешивался.

Сцена находилась за узким каменным проходом.

Мы вошли туда по одному.

За скалой открылась небольшая впадина. Почти правильный круг, окружённый серыми стенами. На дне лежал мелкий щебень. По краям стояли четыре чёрные стойки высотой по пояс, закреплённые в камне.

От стоек тянулись толстые кабели.

В центре находился старый геодезический знак — низкий бетонный столб с металлической пластиной.

Место выглядело слишком обыкновенно.

Невозможное вообще редко выглядит убедительно.

Обычно оно собрано из окрашенного металла, резины, болтов и подписанных от руки проводов.

Техническая группа подготовила площадку ночью и ушла за три часа до нашего прибытия. По инструкции в момент включения внутри километровой зоны не должно было находиться никого, кроме Оркестра.

Наблюдать за переходом собирались дистанционно.

Лобанов и Беляев поставили контейнеры у центрального знака. Открыли крышки.

Внутри находились блоки приборов, аккумуляторы, свёрнутые кабели и два цилиндра матового металла.

Ветров развернул антенну.

Каргинцев проверил герметичные пакеты.

Савельев снова опустился перед Рыжим.

— Снимай ботинок.

— Сейчас?

— Нет, после перемещения во времени. Конечно, сейчас.

— Распухнет — не надену.

— Если не снимешь, внутри уже распухло.

Рыжий посмотрел на меня.

— Командир.

— Снимай.

— Предатели.

Он сел на камень и начал развязывать шнуровку.

Левая щиколотка действительно распухла.

Савельев выругался тихо и профессионально.

— Связка.

— Не порвана.

— Спасибо, доктор.

— Я её чувствую.

— Ты много чего чувствуешь неправильно.

Савельев наложил тугую повязку.

— До перехода дойдёшь. После — разгрузим.

Рыжий усмехнулся.

— После перехода я потребую отпуск.

— В тридцать шестом?

— Там Чёрное море уже есть?

— Есть.

— Значит, договоримся.

Зорин стоял у края площадки и смотрел вверх.

— Птиц нет, — сказал он.

Я тоже посмотрел.

Небо над впадиной было пустым.

Ни одной птицы.

Ни звука насекомых.

Даже вода, которую мы слышали по дороге, здесь исчезла.

Ветров установил связь.

— Пульт, я Дирижёр, — сказал Воронцов в микрофон. — Оркестр на Сцене. Состав двенадцать. Готовность по предварительному протоколу.

Сначала пришёл треск.

Потом далёкий голос:

— Дирижёр, вас понял. Состав двенадцать. До окна девять минут сорок секунд. Подтвердите состояние стабилизаторов.

Лобанов поднял большой палец.

— Стабилизаторы в норме, — передал Воронцов.

— Принято. После отметки минус три минуты канал остаётся открытым. При расхождении показателей более чем