«Тот, кто не вышел из войны». Том I. «Петля ещё не замкнута». - Александр Василев

коридор.

— Гранатами.

— Они бросают сверху.

— Тогда подождать сапёров.

Немецкая граната упала на площадку.

Взрыв.

Ещё двое раненых.

— Пока ждём, они убивают людей.

Я посмотрел на лестницу.

Пулемёт стоял за внутренней перегородкой.

Стрелял через дверной проём.

Наши могли пройти:

по лестнице;

через пролом справа;

из соседней комнаты, если одновременно выбить стену.

Но требовалось, чтобы все поднялись в одну секунду.

Не раньше.

Не позже.

Гранаты подготовили.

Пулемёт прикрытия перенесли к входу.

Воронов лежал за «Максимом».

Сектор узкий.

Он мог бить по дверному проёму, пока наши не подойдут.

— Воронов!

— Слышу!

— Три очереди по двери. Потом переносишь выше!

— Понял!

Сапёр показал, что пролом почти готов.

Люди смотрели на меня.

Грязные.

Уставшие.

Раненые.

Кто-то без пилотки.

Кто-то с окровавленным рукавом.

Один держал гранату и не замечал, что рука дрожит.

Я знал, что слово не защищает от пуль.

Не делает человека быстрее.

Не останавливает пулемёт.

Но людям требовался звук, после которого они одновременно встанут.

Вытащил гранату.

— Приготовиться!

Воронов дал первую очередь.

Кирпичи посыпались из дверного проёма.

Вторая.

Германский пулемёт замолчал.

Третья.

— Ура! За мной!

Я крикнул не потому, что это слово защищало от пуль.

Просто людям требовался звук, после которого они одновременно встанут.

Они встали.

Не один.

Все.

Гранаты полетели вверх.

Сапёр выбил последний кирпич.

Группа справа вошла через пролом.

Мы пошли по лестнице.

Немецкий пулемёт снова заговорил.

Очередь прошла над головой.

Человек впереди упал.

Я переступил.

Не видел лица.

Бросил гранату в проём.

Взрыв.

Дым.

Стрельба.

На площадке немец с автоматом.

Я дал короткую очередь.

Он отступил.

Боец слева ударил прикладом другого.

Сапёрная группа вышла им во фланг.

Германцы начали отходить по коридору.

Наши поднялись.

Кто-то кричал:

— Второй этаж!

Ещё не наш.

Только часть площадки.

Но движение восстановилось.

Я вышел к пролому.

Снаружи ударил миномёт.

Не наш.

Разрыв произошёл у стены.

Что-то вошло в грудь.

Не ударило.

Сначала толкнуло.

Потом тело Наумова оказалось на полу.

Воздух исчез.

Я попытался вдохнуть.

Не получилось полностью.

Левая рука не слушалась.

В груди стало горячо.

Потом холодно.

Бой продолжался.

Люди проходили рядом.

Кто-то остановился.

— Товарищ старший лейтенант!

— Дальше…

Голос вышел тихим.

Боец наклонился.

— Санитара!

— Дальше… иди.

Он не хотел.

Я схватил его за ремень.

Пальцы почти не держали.

— Приказ.

Он ушёл.

Санитар появился через несколько секунд.

Разрезал гимнастёрку.

Посмотрел.

Лицо изменилось.

Я понял раньше, чем он сказал.

Осколки вошли в грудь и живот.

Возможно, лёгкое.

Возможно, крупный сосуд.

В таком месте, в таком бою, с такой раной существовал только один вопрос:

сколько осталось времени в сознании.

— Носилки! — крикнул санитар.

— Нет.

— Товарищ старший лейтенант…

— Командира.

— Какого?

— Бойко.

Санитар прижал перевязочный пакет.

Боль пришла теперь.

Тяжёлая.

Глубокая.

Каждый вдох делил её на части.

Бойко появился.

Лицо в пыли.

Каска потеряна.

— Товарищ старший лейтенант!

— Роту… принимай.

— Сейчас вынесем.

— Принимай.

— Я принял временно.

— Теперь… не временно.

Он понял.

Отвёл глаза.

— Дом возьмём.

— Людей… не класть перед окнами. Через пролом. Правый… фланг.

— Понял.

— Резерв?

— Вошёл в первый этаж.

— Не весь. Оставь… группу у входа.

— Есть.

— Миномёты?

— Сержант принял после Черкашина.

— Хорошо.

Бойко хотел остаться.

Я толкнул его рукой.

Слабо.

— Иди.

— Санитар с вами.

— Иди.

Он ушёл.

Через несколько секунд его голос уже звучал в коридоре:

— Первая группа — держать лестницу! Вторая — через пролом! Пулемёт выше не тащить!

Приказ продолжал жить в другом голосе.

Санитар готовил носилки.

— Не надо, — сказал я.

— Надо.

— Куда?

Он не ответил.

Медик знал.

Вынести можно было тело.

Человека спасти — нет.

— Павлов? — спросил я.

— Ранен. Вынесли к стене.

— Жив?

— Жив.

— Воронов?

— Ранен позже. Тоже жив.

— «Маяк»?

Санитар наклонился ближе.

Не расслышал.

— Что?

— «Маяк»… держится?

— Держится. Смена на месте. Связь была.

Хорошо.

Я закрыл глаза.

Не потому, что хотел умереть.

Свет мешал.

Внутри здания продолжался бой.

Гранаты на лестнице.

Короткие автоматные серии.

Кто-то просил патроны.

Вороновский «Максим» ударил снаружи.

Значит, его ещё не унесли или другой человек встал к пулемёту.

Кто-то тащил раненого.

Сапёр бил по стене.

Команды Бойко становились увереннее.

Я больше не командовал.

Но рота не остановилась.

Кто-то повторил мой приказ.

Кто-то передвинул пулемёт.

Кто-то принял миномёты Черкашина.

Кто-то вытащил Павлова.

Кто-то первым вошёл в следующую комнату.

На карте всё останется почти прежним.

«Маяк».

Мельница.

«Молочный дом».

Стрелки наступления.

Карта не отметит место, где перестало биться сердце командира роты.

Ей это не требовалось.

Она показывала участок.

Не цену.

Я не удержал всех.

Кузнецов не смог.

Наумов не смог.

Ни один командир на этой войне.

Командир мог подготовить людей.

Связать позиции.

Выбрать маршрут.

Сохранить резерв.

Научить сержанта принимать решение.

Приказать вынести раненого.

Но не мог обещать, что все останутся живы.

Такого приказа война не выполняла.

Холод пришёл изнутри.

Не от снега.

Сначала исчезли пальцы.

Потом ноги.

Дыхание стало мелким.

Каждый вдох приходилось искать.

Санитар что-то говорил.

Я уже не понимал слова.

В другом времени я знал, чем закончится Сталинград.

Румынский фронт прорван.

Советские клинья соединились.

6-я армия окружена.

Манштейн ещё попытается её спасти.

Гот пойдёт от Котельниково.

Паулюс останется в котле.

Сталинград не падёт.

В феврале десятки тысяч людей выйдут из развалин без оружия.

Лишь немногие из них спустя годы снова увидят Германию.

Я знал ответы для армий.

Но в последние минуты они больше ничего не меняли.

Рядом лежал санитар.

За стеной сражалась моя рота.

Для меня существовал только этот дом.

Эта лестница.

Эти люди.

И голос другого командира, уже ведущего их дальше.

Кто-то наверху закричал:

— Гранаты сюда!

Другой ответил:

— Несу!

Потом короткая очередь.

Взрыв.

Топот по лестнице.

И наконец голос:

— Второй этаж наш!

Я услышал.

Не выстрел.

Не собственное дыхание.

Именно эти слова.

Второй этаж наш.

Значит, они продолжили.

Значит, один человек упал, но рота не легла рядом.

Дом держался людьми не потому, что они не умирали.

Люди умирали.

Дом держался потому, что после каждого погибшего кто-то принимал его сектор, оружие и ответственность.

Потом сердце Ивана Ивановича Наумова остановилось.

Рота продолжала наступать.