«Тот, кто не вышел из войны». Том I. «Петля ещё не замкнута». - Александр Василев

не смотрят, как дерутся первые, а готовят комнаты к обороне.

Сержант спросил:

— Как готовить, если бой ещё внутри?

— Пулемёт на сектор. Боеприпасы разнести. Лестницу держать. Проверить второй выход. Не собираться у двери.

— Если немцы останутся на верхнем этаже?

— Отсечь. Не лезть по лестнице толпой. Найти другой путь.

— Если другого нет?

— Сделать.

Черкашин показал на карту:

— Миномёты смогут работать сюда. Но после того, как ваши подойдут к стене, огонь прекращаем.

— Правильно.

— А если пулемёт не подавлен?

— Тогда переносишь огонь на соседнее окно и даёшь дым разрывами.

— Дымовых мин мало.

— Поэтому не тратить раньше.

Бойко спросил:

— Ваше место?

— С ротой.

— На командном пункте?

— Пока рота в обороне — да. Когда вся рота встаёт, командный пункт идёт вместе с ней.

— Вы пойдёте в первой группе?

— Нет.

Он немного успокоился.

— Буду за щурмовой группой. Достаточно близко, чтобы восстановить управление, если командир погибнет. Достаточно далеко, чтобы не мешать ему командовать.

— Если связь потеряем?

— Часы сверить. Сигналы повторить. Посыльные. Не ждать нового приказа для заранее определённых действий.

Я посмотрел на командиров.

— Кто заменяет каждого из вас?

Все назвали.

Некоторые быстро.

Другие после паузы.

— Пауза перед ответом означает, что человек не готов, — сказал я. — До выхода каждый заместитель должен знать задачу полностью.

Воронова интересовало другое:

— «Максим» после выхода из дома куда?

— Сначала поддерживает с «Маяка». Потом по проходу к первой захваченной позиции.

— Станок понесём.

— Другого способа нет.

— Есть. Оставить.

— Не подходит.

— Поэтому и говорю, что понесём.

Павлов молчал.

— Что? — спросил я.

— Дом кому оставляем?

— Смена уже идёт.

— Они не знают всех проходов.

— Покажешь.

— Немцы могут атаковать, когда уйдём.

— Поэтому остаётся пулемёт и отдельный гарнизон.

— Наш пулемёт?

Воронов посмотрел на него.

— Мой пойдёт со мной.

— Дом привык.

— К людям или к оружию?

Павлов ответил не сразу:

— К тому, что отвечает.

Я положил ладонь на карту.

— Дом держится не потому, что стены крепкие, Павлов.

— А почему?

— Потому что в каждой комнате есть человек, который знает, что делать, если соседняя замолчит.

Он посмотрел на остальных.

— Тогда смену научим.

— Именно.

Перед выходом я ещё раз пришёл в «Маяк».

Внутри шла передача позиции.

Новые бойцы осматривали:

амбразуры;

подвалы;

траншею;

запасные проходы;

телефон;

места хранения патронов;

сектор противотанкового ружья;

комнату, из которой снайпер держал германский маршрут.

Павлов водил командира смены по дому.

— Здесь не стоять у окна. Немцы пристреляли.

— Понял.

— Запасная позиция через стену.

— Понял.

— Если провод оборвётся, связист идёт не сразу. Сначала наблюдать. Они иногда ждут ремонтников.

— Понял.

— В подвале вода. Не путать с той, что для пулемёта.

Воронов уже снял часть «Максима».

Погладил кожух.

— Два месяца ждал, когда вперёд пойдём.

— В наступлении пулемёт тяжелее, — сказал я.

— Зато везти его веселее.

— Будешь не везти. Нести.

— Это уже меньше веселит.

Мухин собирал остатки запасов.

Телефонный аппарат оставался.

Позывной — тоже.

Дом не уходил в наступление.

Уходили люди.

В одной комнате ещё сохранился кусок обоев с цветами.

Под ним стояли ящики с патронами.

Павлов задержался.

Посмотрел на стены.

На пролом.

На лестницу.

На место, где раньше находились гражданские.

— Привыкли, — сказал он.

— К дому?

— К тому, что он отвечает.

— Теперь ответят другие.

— Если научились.

— Научились.

— А если нет?

— Значит, научатся быстро.

Снаружи разорвалась мина.

Дом вздрогнул.

С потолка посыпалась пыль.

Никто не пригнулся.

Не от храбрости.

Привычка.

— Собирай людей, — сказал я. — Через час выход.

Павлов кивнул.

— Товарищ старший лейтенант.

— Что?

— Вы точно до Берлина дойдёте?

Вопрос прозвучал неожиданно серьёзно.

— Кто-то из нас дойдёт.

— Я про вас.

Я посмотрел на него.

Будущее Наумова заканчивалось завтра.

Не полностью ясно в деталях.

Но дата была известна.

Двадцать пятое ноября.

Иван Иванович Наумов погибнет в Сталинграде.

Я находился в его теле.

История могла измениться.

Уже менялась.

Но не настолько, чтобы я позволил себе обещать.

— Сначала выйдем из этой комнаты, — сказал я.

Павлов улыбнулся.

— Понял.

Роту собрали в разрушенном дворе.

Не всю сразу.

Люди подходили группами.

Оставались под стенами.

Проверяли оружие.

Гранаты лежали в карманах и подсумках.

Кольца закреплены.

Барабаны автоматов полные.

Винтовки очищены от грязи.

Шинели подпоясаны, чтобы не цеплялись.

Сапёры ещё раз показали проходы.

Ночь была холодной.

Снег шёл мелко.

Не покрывал землю.

Сразу таял на кирпичах и шинелях.

Я поднялся на обломок стены.

Не для речи.

Чтобы меня видели.

— Слушать сюда.

Разговоры прекратились.

— Два месяца они пытались сбросить нас в Волгу. Не получилось.

Кто-то тихо сказал:

— И не получится.

— Сегодня мы идём к ним.

Люди слушали.

Никаких криков.

Они знали цену слову «идём».

— Я не обещаю, что все вернутся. Обещаю другое: никто не пойдёт вслепую. Ни одного раненого не оставим, пока можем его вынести.

Посмотрел на командиров.

— Задачу знаете. Сектора знаете. После входа не останавливаться у двери. Не стрелять через стены, если не знаете, кто с другой стороны. Командир выбыл — заместитель принимает сразу. Без обсуждения.

Пауза.

— Умереть успеем. Сначала сделаем работу.

Воронов поднял часть станка.

— Товарищ старший лейтенант, а жить когда?

— После работы.

— Хороший план.

Несколько человек усмехнулись.

— Начинаем.

Ночью занимали исходные позиции.

Двигались воронка за воронкой.

Не одной плотной группой.

Сначала сапёры.

Потом блокирующие.

За ними щурмовые группы.

Миномётчики несли плиты и мины.

Воронов с людьми тащил «Максим».

Санитары двигались последними.

Город не хотел отпускать нас.

Арматура цеплялась за шинели.

Сапоги вязли в грязи.

Обломки стекла хрустели под коленями.

Телефонный провод лежал поперёк прохода, будто всё ещё пытался вернуть роту к мельнице.

Мы покидали систему, которую строили два месяца.

Каждый метр вперёд уводил от знакомого укрытия.

В обороне человек знал:

за этой стеной подвал;

за тем проломом пулемёт;

в соседнем доме свои;

по траншее принесут воду.

В наступлении впереди находилось только то, что удалось увидеть через бинокль.

Остальное предстояло узнать ценой первых людей.

У прохода в минном поле лежал убитый сапёр.

Не наш сегодняшний.

Погиб раньше.

Его не смогли убрать.

Использовали тело как ориентир.

До войны это показалось бы чудовищным.

На войне мёртвый продолжал помогать живым, даже когда никто не имел права его об этом просить.

— Правее от него, — шепнул сапёр. — Воронка. Потом между двумя кирпичами.

Проход обозначили светлой тканью, прижатой к земле.

Не колышками.

Колышек заметили бы немцы.

Один боец задел банку-сигнал.

Металл тихо звякнул.

Все замерли.

Ничего.

Сапёр подполз.

Обезвредил.

— Наша? — спросил я.

— Немецкая.

— Давно?

— Не знаю.

— Значит, проход проверен не полностью.

— Теперь полнее.

Мы прошли.

До стены «молочного дома» оставалось около ста метров.

Германская позиция молчала.

Слишком хорошо.

Командиры распределили людей по