«Тот, кто не вышел из войны». Том I. «Петля ещё не замкнута». - Александр Василев

class="p1">Я сказал:

— Развязать. Разделить.

Фотографии положили за гимнастёрку.

Одежду распределили между двумя носильщиками.

Узел прошёл.

Старик отказался выходить, пока не перенесут раненую соседку.

— Она тяжёлая, — сказал санитар.

— Живая.

— Носилки не проходят.

— Значит, сделайте другие.

Две доски.

Плащ-палатка.

Узкие носилки.

Женщину вынесли.

Старик пошёл последним.

Обернулся на подвал.

Там прожил несколько недель.

Дом уже не был его домом.

Но уходил он так, будто оставлял человека.

— Вернёмся? — спросил.

Никто не ответил.

В Сталинграде обещания о возвращении звучали хуже лжи.

Ночью немцы начали метить дом ракетами.

Первые две приняли за сигнал атаки.

Зелёный огонь поднялся над площадью.

Потом ещё один.

Ракеты падали не на дом.

Вокруг него.

Одна справа.

Вторая слева.

Третья ближе к Волге.

— Что делают? — спросил Бойко.

Я смотрел из пролома мельницы.

Световые точки складывались в фигуру.

Крест.

Не для пехоты.

Для воздуха.

Вдалеке появились двигатели.

Сначала низкий гул.

Потом громче.

Ночные бомбардировщики.

— Метят «Маяк».

Связист поднял трубку.

— «Маяк»! Вас обозначают ракетами!

Провод трещал.

— Знаем.

Голос Афанасьева.

— Есть ракетницы?

— Есть трофейные сигналы.

— Цвет?

— Зелёный.

Я понял его мысль раньше, чем он сказал.

— Не стрелять над собой. Бейте к немецким домам. В разные места.

— Понял.

— Не одновременно.

— Почему?

— Чтобы пилоты решили, что передовые части вызывают по очереди.

Связь оборвалась.

Самолёты приближались.

Прожекторов не было.

Небо висело низко.

Дым скрывал высоту.

Первая зелёная ракета взлетела из «Маяка».

Не вверх.

Под углом к немецкому сектору.

Упала за домом напротив.

Через несколько секунд вторая появилась дальше.

Третья — у другой улицы.

Германцы продолжали запускать свои.

Небо и земля запутались в сигналах.

Самолёты вышли на курс.

Послышался свист.

Первая бомба упала между площадью и мельницей.

Земля ударила снизу.

Часть кирпичной стены обвалилась.

Вторая разорвалась за «Маяком».

Третья — в германском квартале.

Там вспыхнул пожар.

— Попали по своим! — крикнул кто-то.

— Молчи и считай наши попадания, — сказал я.

Следующая бомба ударила почти в дом.

Телефон исчез.

Не звук.

Связь.

Провод оборвался.

— «Маяк»!

Тишина.

Дом скрылся в пыли и дыме.

Самолёты прошли ещё раз.

Бомбы падали по обе стороны площади.

Германские сигнальщики перестали стрелять ракеты.

Не помогло.

Ориентир уже потерян.

Одна бомба ударила в здание, из которого утром стрелял немецкий снайпер.

Фасад рухнул на улицу.

Никто не радовался.

Ночной самолёт мог ошибиться снова.

После последнего прохода двигатели начали удаляться.

Пожары остались.

— Красиво получилось, — сказал молодой связист.

— Красиво будет, если утром пересчитаемся.

Отправили людей на линию.

Провод был перебит в трёх местах.

Одного связиста нашли раненым у воронки.

Другой добрался до дома.

К рассвету телефон снова заговорил.

— «Маяк» вызывает роту.

— Рота слушает.

— Дом стоит.

— Люди?

Афанасьев назвал потери.

Двое погибших.

Пятеро раненых.

Часть стены обрушена.

Пулемёт исправен.

Один миномёт повреждён.

Павлов жив.

— Гражданские?

— Последних вывели до налёта.

Я закрыл глаза.

Хоть что-то мы успели раньше бомб.

— Почему не отвечали?

— Провод перебит.

— Ракеты сработали?

— Часть бомб легла у немцев.

— А часть у вас.

— Война не умеет различать цвета.

— Ракетчики тоже.

Он помолчал.

— Немцы утром полезут.

— Знаю.

— Боеприпасы есть.

— Тогда работайте.

— Работаем.

К середине октября мы пахли уже не людьми в мирном смысле.

Гарью.

Потом.

Сырой землёй.

Тухлой водой.

Кирпичной пылью.

Гимнастёрки стали жёсткими.

В швах жили вши.

Кожа на руках трескалась.

Бинты серели через несколько часов.

Мыло было.

Воды на него не было.

Один боец нашёл в разрушенной квартире флакон одеколона.

Вылил немного на ладонь.

Протёр лицо.

Через пять минут запах смешался с дымом и потом.

— Теперь как в театре, — сказал товарищ.

— Какой театр?

— Немецкий.

— Почему немецкий?

— Наш бы давно сгорел.

Спали в подвалах.

На лестницах.

У стен.

Сидя.

Лёжа на ящиках.

Положив голову на автомат.

По десять минут.

По двадцать.

Иногда час, если противник тоже уставал.

Один боец заснул с сухарём во рту.

Проснулся после разрыва.

Начал жевать, не открывая глаз.

Другой проснулся и спросил:

— Где мы?

— В Сталинграде.

— Это я знаю. В каком доме?

Не смогли сразу ответить.

Названия улиц исчезали.

Оставались позывные.

«Маяк».

«Мельница».

«Угол».

«Подвал».

«Кирпич».

Человек мог не помнить адрес.

Но знал, какой стеной прикрыт его левый фланг.

Немцы, находившиеся в соседних зданиях, вероятно, пахли так же.

Запах больше не помогал отличить своего от противника.

Помогал язык.

Форма.

Оружие.

Иногда — только то, в какую сторону человек стрелял.

Пулемётная позиция появилась в низком здании между нашим участком и двором, через который шли к «Маяку».

Немцы выбрали место правильно.

Толстая наружная стена.

Подвальное помещение.

Узкая амбразура.

Сектор вдоль двора.

Пулемёт не был виден с верхних этажей дома.

Снайпер не доставал разчёт.

Миномёты могли разрушить здание, но оно находилось слишком близко к нашему переднему посту. Ошибка в несколько десятков метров накрыла бы своих.

Первую группу носильщиков положили на подходе.

Двое погибших.

Один ранен.

Вода снова не дошла.

Провод перерезали в том же месте.

Связист, вышедший на ремонт, вернулся ползком.

— Откуда стреляли?

— Нижнее окно склада.

— Видел вспышку?

— Два раза.

— Пулемёт?

— Немецкий. Быстрый.

MG.

Позиция держала:

путь воды;

участок кабеля;

двор;

подход к началу траншеи.

Фронтально атаковать означало пересечь простреливаемое пространство.

— Дым? — предложил Бойко.

— Ветер к нам.

— Артиллерия?

— Слишком близко.

— Ночью?

— Ночью сектор уже пристрелян.

— Тогда что?

Ответ дал старик из соседнего подвала.

Его звали Гаврила Петрович.

До войны работал в городском хозяйстве.

Следил за ливневыми стоками и водопроводом.

Он слушал разговор и долго молчал.

Потом сказал:

— Под двором галерея была.

— Какая?

— Водосточная. Ливневка. Вода из верхних улиц уходила к оврагу.

— Где вход?

— В подвале бани.

— Баня разрушена.

— Подвал цел.

— Куда выходит?

Он показал приблизительно.

Как раз за немецким складом.

— Проходимая?

Старик пожал плечами.

— До бомбёжки проходил человек.

— А теперь?

Он посмотрел на развалины.

— Теперь в Сталинграде никто не знает, куда выходит собственная дверь.

Отправили разведку.

Сапёр Сазонов.

Разведчик Беляев.

Вошли вечером.

Вернулись после полуночи.

Сначала появился Беляев.

Выполз из подвала чёрный.

Не от копоти.

От грязи.

Запах пришёл раньше него.

Застоялая вода, канализация и ржавчина.

— Сазонов?

— Идёт.

Сапёр появился через несколько минут.

Дышал тяжело.

Локти разодраны.

— Проход есть, — доложил.

— До конца?

— Почти. Один завал обошли через боковую трубу. Дальше решётка.

— За решёткой?

— Подвал.

— Чей?

— Немецкий.

— Уверен?

— Слышали речь. Ленты подают. Пулемёт близко.

— Из выхода видели?

— Щель есть. Один часовой. Разчёт у стены. Ещё люди ходят к лестнице.

— Сколько?

— Видели четверых. Слышали больше.

— Решётка?

— Ржавая. Можно снять. Но зазвенит.

— Сапёр сможет?

Сазонов посмотрел на руки.

— Если принести масло и ножовку. Часть прутьев ослаблена взрывом.

— Второй выход у немцев?

— Дверь к