«Тот, кто не вышел из войны». Том I. «Петля ещё не замкнута». - Александр Василев

автомату.

Афанасьев отмечал на схеме новые германские позиции.

Мухин делил сухари.

Каждый кусок сначала взвешивал в ладони, потом ломал.

Никаких весов.

Через несколько недель человек начинал чувствовать разницу между двадцатью и тридцатью граммами лучше любого прибора.

— Когда в Берлин пойдём? — спросил Воронов.

— Сначала выйдем из этой комнаты.

— А потом?

— Из следующей.

— А Берлин?

Я выпил тёплую воду.

— Никуда не денется.

Павлов поднял глаза.

— Вы это немцам уже обещали.

— Они не поверили.

— Мы тоже не очень.

— Правильно. Слова не должны заменять дорогу.

— Но дорога будет?

— Будет.

Я знал это.

Не верил.

Не надеялся.

Знал.

Но знание о будущем не строило траншеи.

Не приносило воду.

Не останавливало пулю.

Людям рядом требовалась не моя уверенность в Берлине.

Им требовались:

патроны;

хлеб;

смена на посту;

огонь миномётов;

командир, который не забудет их сектор.

Я поставил кружку.

— Потери за сутки?

Афанасьев доложил.

— Боеприпасы?

Назвал.

— Вода?

— До ночи.

— Провод?

— Сегодня рвали один раз.

— Кто чинил?

— Лебедев.

— Он вчера ходил.

— Другого свободного не было.

— Есть теперь?

— Есть новый связист.

— Новый — не значит бессмертный.

— Старый тоже не был.

Правильно.

Я посмотрел на схему дома.

— Германцы напротив?

— Тише, — сказал Павлов. — Переносят огонь левее.

— Готовят что-то?

— Или их стало меньше.

— На меньшее не рассчитывать.

Воронов собрал пулемёт.

— Если их стало меньше, мы заметим.

— Каким образом?

— Пойдут меньшей группой. Убивать дольше не придётся.

— Ноябрь не сделал тебя добрее.

— Октябрь тоже не старался.

Он говорил спокойно.

Без злости.

Люди в Сталинграде редко ненавидели непрерывно.

На это требовались силы.

Они делали работу.

Иногда ругались.

Иногда смеялись.

Иногда убивали человека в соседней комнате и через минуту просили передать воду.

Ненависть была роскошью тех, кто спал достаточно долго.

На обратном пути меня остановили у соседнего опорного пункта.

Командир отделения жаловался на бойца.

— Засыпает на посту.

— Сколько не спал?

— Говорит, двое суток.

— А ты?

Сержант задумался.

— Не знаю.

Боец стоял рядом.

Глаза красные.

Щёки впали.

— Заснул?

— Не заснул, товарищ старший лейтенант.

— Что сделал?

— Глаза закрыл.

— Надолго?

— Не знаю.

— Значит, заснул.

Он опустил голову.

— Виноват.

— Виноват будешь, если скроешь. Сейчас спать.

Сержант возразил:

— Некем заменить.

— Ты заменишь на два часа.

— Я тоже…

— Поэтому потом он заменит тебя.

— Немцы могут полезть.

— Тогда разбудите обоих.

Я посмотрел на бойца.

— Автомат отдай.

Он испугался.

— Товарищ старший лейтенант…

— На два часа. С оружием будешь продолжать ждать бой вместо сна.

Он передал автомат.

Лёг в углу.

Заснул почти сразу.

Не снял сапоги.

Не подложил ничего под голову.

Тело выключилось раньше, чем он успел устроиться.

Сержант посмотрел на него.

— Два часа?

— Два.

— А потом меня?

— Если доживём до потом.

Он принял автомат.

Наумов не посылал людей туда, куда боялся войти сам.

Но и не входил вместо них только затем, чтобы потом красиво рассказать об этом.

Командование редко состояло в личном броске с гранатой.

Чаще — в двух часах сна, которые нужно было отдать человеку, прежде чем он уснёт перед немецкой атакой.

Девятнадцатого ноября меня разбудил грохот.

Не близкий.

Мельница не дрожала.

Штукатурка не сыпалась.

Но звук стоял в воздухе непрерывно.

Широкий.

Тяжёлый.

Слишком далёкий для артиллерии нашего участка.

Я поднялся.

Связист сидел у телефона.

— Откуда?

— Не пойму. С севера, наверное.

Грохот шёл не из города.

Он приходил из-за горизонта.

Туда, куда отсюда нельзя было увидеть даже в хороший бинокль.

Посмотрел на часы.

Потом на дату в журнале.

Девятнадцатое ноября.

Я знал, что происходило там.

На северо-западном фланге советская артиллерия уже разбивала позиции румынской 3-й армии.

В тумане и снегу поднималась пехота.

Танковые и механизированные корпуса входили в прорыв.

Они обходили с запада немецкие дивизии, застрявшие в Сталинграде.

Завтра ударят южнее города.

По румынской 4-й армии.

Два клина двинутся навстречу друг другу через степь.

Калач.

Советский.

Переправы через Дон.

Склады.

Штабы.

Аэродромы.

Дороги, которые германское командование считало тыловыми.

Люди в подвале ещё ничего не знали.

Они только слушали дальний гром и пытались понять, почему сегодня он звучит иначе.

Я знал.

Большая война наконец перестала идти к Волге.

Она начала поворачивать обратно.

— Связь с батальоном? — спросил я.

— Есть. Плохо.

— Держи трубку рядом.

— Что происходит?

— Скоро скажут.

Связист посмотрел на меня.

— Вы знаете?

— Знаю, что наша артиллерия работает не просто так.

Это не было ложью.

Но и правдой не было полностью.

Я не мог сказать:

сегодня начинается операция, которую потом назовут «Уран».

Не мог назвать направления ударов, корпуса, сроки соединения.

Не потому, что не поверят.

Поверить могли.

Хуже.

Начали бы спрашивать, откуда командир роты знает то, чего ещё не передали по армейской связи.

Моё знание было оружием без подходящей цели.

Его нельзя было вынуть.

Нельзя показать.

Нельзя превратить в приказ.

Оставалось ждать официального донесения вместе со всеми.

Телефон зазвонил ближе к полудню.

Комбат говорил быстро.

Связь пропадала.

— На фронте началось наступление… севернее города… прорвали оборону…

— Чью?

— Румынскую. Подробностей пока нет. Передать людям: наши войска наступают.

— Понял.

— На вашем участке без изменений?

За стеной ударил немецкий миномёт.

— Немцы ещё не получили сообщение.

— Или получили и решили не читать.

Связь оборвалась.

Я собрал командиров.

Сказал только подтверждённое:

— Севернее Сталинграда наши войска перешли в наступление. Оборона противника прорвана. Танки вошли в разрыв.

Несколько секунд никто не говорил.

Бойко спросил:

— Точно?

— Сообщение от батальона.

— Далеко прорвались?

— Не знаю.

Я знал.

Но командир не имел права выдавать знание из будущего за полученный приказ.

— Нас отсюда снимут? — спросил сержант.

— Нет.

— Значит, всё по-прежнему?

— Для нашего участка — да.

— Тогда чего радоваться?

— Тому, что где-то немцам теперь приходится смотреть не только на Волгу.

Кто-то засмеялся.

Негромко.

Остальные заговорили.

Слова пошли по подвалу.

Потом по проходам.

По траншее.

К вечеру о наступлении знали в «Маяке».

Телефон передал голос Воронова:

— Товарищ старший лейтенант, говорят, наши танки пошли?

— Пошли.

— Далеко?

— Достаточно, чтобы немцы начали оборачиваться.

— Когда мы пойдём?

— Когда прикажут.

— А до приказа?

— Держать дом.

Воронов вздохнул.

— Опять ждать.

— Ты два месяца ждал немцев.

— Хотелось бы теперь, чтобы они подождали.

— Дождутся.

На следующий день германский огонь усилился.

Мины ложились по траншее.

Артиллерия била по «Маяку».

Пулемёты работали дольше обычного.

Либо немцы получили сведения о наступлении.

Либо просто продолжали свой бой.

Большая история уже повернула.

В комнате напротив этого ещё никто не заметил.

Пуля, выпущенная германским солдатом двадцатого ноября, не летела медленнее оттого, что его армия начинала попадать в окружение.

Двадцать третьего ноября посыльный вошёл в подвал почти бегом.

Сапоги скользили по грязи.

Он ударился плечом