«Тот, кто не вышел из войны». Том I. «Петля ещё не замкнута». - Александр Василев

появился сверху.

Увидел нас.

Отступил.

Крикнул.

Тревога.

Власов оттащил тело пулемётчика.

— Оружие исправно!

— Развернуть!

— Лента немецкая!

— Поэтому подходит.

Один из германцев в левом помещении бросил автомат.

Поднял руки.

Шубин навёл на него ствол.

— Не стрелять! — приказал я.

— Он…

— Оружие бросил.

Шубин тяжело дышал.

В коллекторе его едва не сломал страх.

Теперь кровь требовала выхода.

Он опустил автомат.

— К стене!

Немец подчинился.

Пока человек держал оружие, я не оставлял ему времени.

Когда он бросал его, право решать его судьбу переходило от моих рук к приказу.

Война и без меня имела достаточно убийц.

Сверху бросили гранату.

Она ударилась о лестницу.

Куке отскочил.

Граната взорвалась за дверным проёмом.

Осколок ранил его в бедро.

Он упал на колено.

Остался у двери.

— Могу держать!

— Держи.

Власов развернул MG к лестнице.

— Готов!

— Не стрелять, пока не увидишь.

Сверху показался немец.

Потом второй.

Первый бросил гранату.

Власов дал очередь.

Оба исчезли.

Граната упала у входа в коллектор.

Сазонов увидел.

Схватить не успевал.

Толкнул сапёрной лопаткой за остаток стены.

Взрыв.

Сапёр упал.

Правый рукав разорвало.

Кровь пошла быстро.

Но выход остался открыт.

— Жив?

— Рука.

— Двигать можешь?

Он поднял пальцы.

— Тогда держи проход.

Снаружи наша основная группа ещё не вошла.

Фронтальный огонь продолжался.

Немцы не понимали, что их пулемёт уже захвачен.

Власов дал короткую очередь из MG по лестнице.

Сверху ответили:

— Nicht schießen! Eigene!

Сержант Куке усмехнулся сквозь боль.

— Думают, пулемёт ещё их.

— Пусть думают.

— А когда поймут?

— Тогда у нас останется меньше патронов и больше немцев перед дверью.

Поняли быстро.

Сверху полетели гранаты.

Одна разорвалась у амбразуры.

Вторая — в левом помещении.

Шубина ранило осколком в спину.

Он остался на ногах.

Пленный немец лежал у стены, закрыв голову руками.

— Ленты! — крикнул Власов.

Рыжов нашёл коробки.

Подал.

MG стрелял против своих прежних хозяев.

Звук был знаком немцам.

Направление — нет.

Отвлекающая группа начала движение через двор.

Мы слышали советские крики снаружи.

Но подойти к амбразуре было нельзя.

Свои могли попасть под наш огонь.

— Прекратить по фасаду! — крикнул я Власову. — Только лестница!

Сверху снова пошли.

Трое.

Первый с автоматом.

Второй бросал гранату.

Третий прикрывал.

Власов дал очередь.

Лента закончилась.

Оружие щёлкнуло.

— Лента!

Рыжов замешкался.

Немец спрыгнул на нижнюю ступень.

Я выстрелил.

Он упал.

Второй бросил гранату.

Она ударилась о тело и откатилась к нам.

Куке подхватил её сапогом.

Толкнул обратно под лестницу.

Взрыв.

Часть ступеней обрушилась.

Проход завалило.

На несколько секунд сверху стало тихо.

Снаружи ударили наши автоматы.

Дверь склада распахнулась.

Вошла первая группа.

Увидела немецкий MG, направленный внутрь.

Чуть не открыла огонь.

— Свои! — крикнул Власов.

Боец у двери замер.

— Наумов?

— Здесь!

Основные силы вошли.

Позиция была взята.

Не одним выстрелом.

Не одним человеком.

Разведка нашла путь.

Сапёр открыл решётку.

Малая группа уничтожила разчёт.

«Маяк» и мельница отвлекли огонь.

Фронтальная группа закрепила результат.

Только вместе это называлось успехом.

Из коллектора мы вышли уже после боя.

Возвращаться по трубе не требовалось.

Но людей из группы пересчитали у входа.

Сазонову перевязали руку.

Куке — бедро.

Шубин стоял, прислонившись к стене.

Лицо серое.

Грязь засохла на щеке.

Власов вытер руки о гимнастёрку.

Стало только хуже.

Мы были покрыты:

чёрной жижей;

кирпичной пылью;

ржавчиной;

чужой и своей кровью;

водой из коллектора;

потом.

Запах держался вокруг группы отдельным облаком.

Рыжов сел на кирпич и начал смеяться.

— Чего? — спросил Куке.

— Немцы теперь нас по запаху найдут.

— Сначала пусть отличат от своих.

Кто-то тоже засмеялся.

Сазонов, которому санитар обрабатывал руку, сказал:

— В следующий раз через крышу.

— На крыше стреляют, — ответил Шубин.

— В трубе тоже.

— Зато не видно.

— Зато пахнет.

Я посмотрел на вход в галерею.

Тёмный.

Низкий.

Из него продолжала течь грязная вода.

Город воевал не только улицами и этажами.

Он воевал тем, что находилось под ними.

Подвалами.

Трубами.

Галереями.

Пустотами под фундаментами.

Пока человек ещё мог где-то проползти, линия фронта не считалась закрытой.

Позиция германского пулемёта стала нашим опорным пунктом.

MG оставили.

Власов проверил трофейные ленты.

Сектор развернули в противоположную сторону.

Телефонный провод проложили через подвал.

Вода снова пошла к «Маяку».

Ночью Павлов сообщил:

— Носильщики прошли без выстрела.

— Значит, позиция снята правильно.

— Люди говорят, вы через канализацию пришли.

— Через водосточную галерею.

— Разница большая?

Я понюхал рукав.

— Для истории — большая. Для запаха — никакой.

Павлов рассмеялся.

Редко.

Коротко.

— «Маяк» держится.

— Держитесь.

— Держимся.

Октябрь продолжал вынимать из людей силы небольшими порциями.

Не одним большим боем.

Каждым днём.

Ночами становилось холоднее.

Вода в металлических кружках была ледяной.

Сырые гимнастёрки не высыхали.

Дым опускался ниже.

К утру руины покрывались тонкой белой коркой, похожей на иней.

Потом солнце поднималось, и всё снова превращалось в грязь.

Лица в роте менялись.

На карте обозначения оставались.

«Маяк».

Мельница.

Дом напротив.

Склад.

Траншея.

За каждым знаком уже стоял другой человек.

Пулемётный расчёт менял подносчика.

Связист погибал — приходил новый.

Командир отделения получал ранение — его место занимал сержант.

Сержант погибал — командовал старший красноармеец.

Карта не умела показывать цену позывного.

Она показывала только, что пункт ещё существует.

Ковалёва ранили в плечо.

Он отказался уходить.

— Винтовку держать можешь?

— Могу.

— Спуск нажимать?

— Могу.

— Лежать часами?

Он посмотрел на повязку.

— Если не шевелиться, почти не болит.

— Снайпер и так не должен шевелиться.

Остался ещё на два дня.

Потом рана загноилась.

Приказал эвакуировать.

Ковалёв ушёл через траншею.

Передал позицию другому стрелку.

Не такому опытному.

Но уже знавшему, как не показываться в одном окне дважды.

Лысенко потерял одного миномётчика.

Второго контузило.

Сам встал к плите.

Продолжил.

Воронов менял позицию «Максима» после каждого серьёзного обстрела.

Один раз снаряд разрушил амбразуру.

Через час пулемёт снова стрелял из соседнего подвала.

Немцы решили, что уничтожили разчёт.

Пошли вперёд.

Воронов подпустил ближе.

После боя сказал:

— Хорошо, что они читают свои донесения.

— Почему?

— Там наверняка написано, что пулемёт подавлен.

Дом горел дважды.

В первый раз потушили.

Во второй оставили гореть верхнюю комнату и перенесли позицию ниже.

Вода была дороже стен.

Часть крыши рухнула.

Один пролом расширился до прохода.

Другой заложили кирпичом.

Ночью копали.

Днём стреляли.

Между ними спали.

Иногда человек просыпался только потому, что рука с автоматом затекала.

Иногда не просыпался вовсе.

Волга оставалась за спиной.

Но не как дорога для отступления.

По ней приходили:

патроны;

хлеб;

новые люди;

письма, которые редко успевали прочесть.

Обратно уходили раненые.

Для тех, кто ещё мог держать оружие, дорога шла только в одну сторону — снова в город.

В