«Тот, кто не вышел из войны». Том I. «Петля ещё не замкнута». - Александр Василев

положил трубку.

Связист записал:

«Снайпер».

«Вода».

На столе уже лежал список того, что требовалось дому:

патроны;

пулемётные ленты;

масло для оружия;

перевязочные пакеты;

сухари;

провод;

батареи для телефонного аппарата;

люди.

Последний пункт появлялся чаще остальных.

Людей всегда требовалось больше.

Приносили меньше.

— Кто из снайперов свободен? — спросил я.

Бойко листал журнал.

— Свободных нет.

— Кто жив?

Он поднял глаза.

— Это другой вопрос.

Назвал двоих.

Один находился у батальонного командного пункта. Второй прикрывал двор за мельницей.

— Второго сюда.

Через десять минут в подвал вошёл сержант Ковалёв.

Невысокий.

Худой.

Возраст определить было трудно. Лицо человека, который несколько недель спал отрывками, одинаково выглядело и в двадцать пять, и в сорок.

Винтовка с оптическим прицелом была завёрнута в плащ-палатку.

Сержант держал её бережнее, чем некоторые держали раненых.

— Вызывали?

— «Маяку» нужен снайпер.

Ковалёв кивнул.

Не обрадовался.

Не спросил, почему именно он.

— Дом знаешь?

— Видел.

— Изнутри?

— Нет.

— Сегодня увидишь.

— Когда переход?

— После темноты.

— Задача?

— Немцы перебегают между двумя зданиями. Пулемёт не всегда видит. Тебе нужно установить маршрут, наблюдателей и тех, кто управляет движением.

— Стрелять по перебегающим?

— Не по первому, которого увидишь.

Он посмотрел внимательнее.

— По кому?

— По тому, после кого остальные перестанут перебегать.

Ковалёв чуть заметно улыбнулся.

— Понял.

— Повтори.

— Наблюдать. Установить старшего, связного или того, кто даёт сигнал. Не раскрывать позицию ради первого солдата.

— Правильно.

Он развернул винтовку.

Проверил затвор.

Оптику.

Спуск.

Протёр стекло кусочком ткани, который когда-то был чистым.

На рукаве его гимнастёрки засохла толстая полоса грязи.

— Когда мылся? — спросил я.

Ковалёв задумался.

— Смотря что считать мытьём.

— Водой.

— Пил воду вчера.

— Этого недостаточно.

— Для приказа — достаточно.

Правильно.

В Сталинграде воду делили не по потребности в чистоте.

Сначала раненым.

Потом тем, кто заступал на пост.

Остальным — сколько останется.

Купаться было негде.

Спать — почти негде.

Сдаваться — некуда.

К «Маяку» переходили после полуночи.

Вместе с Ковалёвым шли два носильщика с водой, связист с кабелем и я.

Бойко снова пытался возражать.

— Товарищ гвардии лейтенант, туда можно отправить командира взвода.

— Можно.

— Тогда почему идёте сами?

— Потому что дом — один из ротных опорных пунктов, а я не был там четыре дня.

— Четыре дня — немного.

— В Сталинграде за четыре дня дом может сменить этажи.

Он не нашёл ответа.

Я оставил ему роту.

Условные сигналы повторили дважды.

Если группа не достигнет дома — возвращается.

Если немцы обнаружат нас на площади — «Маяк» не открывает огонь, пока мы не окажемся в его секторе.

Если провод будет перебит — связист остаётся у разрыва, остальные продолжают движение.

Воду несли в двух термосах и нескольких флягах.

Ни одной пустой жестянки снаружи.

Всё обмотано тряпками, чтобы не звенело.

Термосы всё равно стучали о спины.

На открытом пространстве любой звук казался громче выстрела.

Мы двигались по уже знакомому маршруту.

За три дня он изменился.

Там, где прежде лежала целая стена, появилась груда кирпича.

Воронка стала глубже после нового попадания.

Перевёрнутая телега исчезла.

Осталась только ось.

Телефонный провод тянулся рядом.

Несколько раз уходил под обломки.

Связист проверял рукой, не перерезан ли.

— Не останавливайся надолго, — сказал я.

— Если сейчас не найду повреждение, потом возвращаться.

— Если сейчас тебя найдёт снайпер, возвращаться будет некому.

Он пополз дальше.

На площади висела белая ракета.

Мы лежали.

Ковалёв прикрывал прицел ладонью, чтобы стекло не дало отблеск.

Термос за спиной носильщика придавили к земле.

Немецкий пулемёт провёл очередью вдоль трамвайных рельсов.

Пули прошли в десяти метрах.

Земля перед лицом вздрагивала.

Пахло сырой пылью, железом и чем-то сладковатым.

Запах давно лежащего тела.

Я не поднимал головы.

Город научил не искать глазами источник каждого запаха.

Иногда лучше было не знать.

Ракета погасла.

Двинулись.

У стены дома нас остановили:

— Стой! Один вперёд!

Голос принадлежал Александрову.

— Наумов.

— Пароль!

Назвал.

— Отзыв?

Ответил.

Только после этого нас пропустили.

Павлов встретил в первом подъезде.

— Вода?

— Принесли.

Сначала спросил о воде.

Не обо мне.

Правильно.

— Люди?

— Без новых потерь. Афанасьев наверху.

— Воронов?

— В подвале. Пулемёт исправен.

— Где маршрут немцев?

— Покажу.

Носильщики ушли вниз.

В подвале вода сразу перестала принадлежать тем, кто её принёс.

Мухин распределял:

раненым;

на посты;

в кухонную посуду;

часть — в запас.

Воронов потребовал воду для кожуха.

— Дам ржавую, — сказал Мухин.

— Где возьмёшь?

— В подвале труба течёт.

— Там песок.

— Пулемёт не жаловался.

— Пулемёт молчать не умеет. Если забьёшь кожух, пожалуется сразу.

Мухин ушёл процеживать воду через тряпку.

Питьевую не тронули.

Для человека она была дороже, чем для оружия.

Но иногда именно оружие сохраняло человекам возможность дождаться следующей воды.

Ковалёв выбрал позицию на третьем этаже.

Не у самого окна.

В соседней комнате.

Стрелять предстояло через два проёма.

Первый — внутренний.

Второй — узкая щель в заложенном кирпичом окне.

Позади снайпера висело обгоревшее одеяло.

Тёмный фон не позволял увидеть движение издалека.

— Здесь раньше наблюдали, — сказал Павлов.

— Значит, немцы тоже знают.

— Два дня никто не стрелял.

— Поэтому и выбрал.

Ковалёв осмотрел пол.

Подложил доску под локоть.

Убрал осколок стекла.

Расчистил место для гильзы, чтобы она не звякнула.

— Откуда перебегают?

Павлов показал два дома на противоположной стороне площади.

Между ними было около тридцати метров открытого пространства.

Прямой огонь Воронова доставал участок, но немцы появлялись редко, по одному, пригибаясь за обломками.

— Сначала бегали по двое, — сказал Павлов. — Потом поняли.

— Кто даёт сигнал?

— Не видели.

Ковалёв лёг.

Посмотрел в прицел.

Несколько минут молчал.

— Дистанция?

Павлов назвал приблизительно.

Ковалёв проверил сам.

— Свет плохой.

— Утром будет лучше.

— Утром они увидят щель.

— Поэтому выстрелишь раньше?

— Поэтому буду ждать дольше.

Он снял пилотку.

Положил рядом.

— Еда?

Мухин подал сухари.

Ковалёв не взял.

— Потом.

— Потом может не быть.

— Если буду жевать, не услышу сигнал.

Мухин пожал плечами.

— Герои всегда плохо едят.

— Поэтому долго не живут, — ответил Ковалёв.

Мне понравился ответ.

Он не собирался становиться героем.

Собирался сделать работу.

Мы оставили его.

Через час я снова поднялся.

Ковалёв лежал в том же положении.

— Было движение?

— Дважды.

— Почему не стрелял?

— Первый нёс ящик. Второй был без оружия.

— Мог быть связной.

— Мог.

— Тогда?

— Жду того, кому они смотрят в лицо.

Он снова приник к прицелу.

Я ушёл.

На рассвете выстрел прозвучал один раз.

Не громче остальных звуков города.

Но после него германская сторона замолчала на несколько минут.

Я поднялся.

Ковалёв уже сменил позицию.

Лежал в соседней комнате.

— Кого?

— Унтер-офицер. Или старший солдат.

— Почему решил?

— Двое ждали у стены. Он вышел последним, посмотрел на оба дома, поднял руку. После этого они побежали.

— Попал?