«Тот, кто не вышел из войны». Том I. «Петля ещё не замкнута». - Александр Василев

class="p1">— Упал.

— Убит?

— Если встал, значит, ошибся.

Он не стал снова смотреть в то же окно.

Через полчаса немцы открыли огонь по прежней щели.

Пули выбили кирпичи.

Ковалёв находился уже в другом месте.

К середине дня перебежки прекратились.

Дом напротив стал тише.

— Один выстрел, — сказал Павлов.

— Один человек, — ответил я.

Ковалёв услышал.

— Иногда человек — это порядок, товарищ лейтенант. Уберёшь его — остальные какое-то время просто люди.

Потом порядок вернётся.

У немцев найдётся другой подофицер.

Другой маршрут.

Другая защита.

Каждый удачный приём имел срок годности.

Через два дня Воронов перестал видеть цели.

Немцы начали копать.

Сначала никто не понял.

Утром у одного дома появилась свежая земля.

К вечеру её стало больше.

Германские солдаты исчезали у стены и появлялись у соседнего здания, не выходя на открытый участок.

— Траншея, — сказал Афанасьев по телефону.

— Глубокая?

— Пока не знаем. Воронов стрелял по краю. Никого.

— Ковалёв?

— Тоже не видит.

— Ночью слушали?

— Землю кидают. Работают быстро.

Немцы учились.

Площадь стоила им людей.

Они спрятали людей под землю.

— Наблюдать выходы, — сказал я. — Где входят, где выходят, сколько времени между ними.

— Миномёты нужны.

— Сначала координаты.

— Пока установим, они закончат.

— Если начнём стрелять вслепую, закончат под нашими минами и будут знать, что мы ничего не видим.

Афанасьев помолчал.

— Понял.

На следующий день Павлов передал:

между исчезновением у одного дома и появлением у другого проходит меньше минуты;

траншея изгибается;

выход находится за разрушенной стеной;

длина — примерно три десятка метров;

глубина достаточная, чтобы человек прошёл пригнувшись.

Воронов злился.

— Раньше бегали. Теперь как крысы.

— Крысы живут дольше тех, кто бегает по площади, — сказал Афанасьев.

— Мне от этого легче?

— Нет.

— Тогда зачем говоришь?

— Чтобы не думал, будто немцы обязаны подставляться.

В роту доставили два миномёта.

Разчётом командовал сержант Лысенко.

Невысокий, с лицом учителя, которого ученики давно перестали слушаться.

Он осмотрел дом.

Потом площадь.

Потом участок, где немцы исчезали под землю.

— Прямой видимости нет.

— Поэтому и ты здесь, — сказал я.

— Пристреливаться придётся.

— Придётся.

— Мины считаем?

— Каждую.

— Тогда быстро не получится.

— Быстро получится только промахнуться.

Первую мину выпустили после полудня.

Она легла коротко.

Разрыв поднял кирпичную пыль перед немецкой траншеей.

Вторую дали с поправкой.

Перелёт.

Третья ударила у стены.

Немцы ответили миномётами.

Позицию пришлось сменить.

Лысенко перенёс трубу в соседнее помещение.

Четвёртая мина попала туда, где траншея должна была поворачивать.

Из-за стены выбежали двое германцев.

Воронов поймал одного очередью.

Второй вернулся.

— Нашли, — сказал Лысенко.

— Возможно.

— Если выбежали, значит, нашли.

— Может, напугали.

— Для первой мины разница небольшая.

Следующую серию дали ночью.

Не много.

По одной мине с разных позиций.

После каждого разрыва наблюдатели слушали.

Смотрели.

Корректировали.

Пулемёт видел человека.

Снайпер — движение.

Миномёт работал по месту, где человек надеялся остаться невидимым.

Через два дня германцы перестали использовать траншею днём.

Потом начали проходить по ней только под шум обстрела.

Затем прокопали второе ответвление.

Война продолжала учиться.

Вода стала отдельным фронтом.

Носили её по ночам.

Не всегда от Волги.

Находили в подвалах.

Собирали из повреждённых труб.

Отстаивали грязную.

Фильтровали через ткань.

Для питья кипятили, когда было на чём.

Чаще не кипятили.

Жажда не уважала санитарные правила.

Группа из четырёх человек вышла к «Маяку» с двумя термосами и флягами.

До дома дошли трое.

Термос — один.

Немецкий снайпер попал в первого носильщика у рельсов.

Человек упал на бок.

Пуля пробила и металлический сосуд.

Вода уходила в землю.

Второй боец пополз к нему.

— Термос брось! — крикнул командир группы.

Тот попытался одновременно перевернуть раненого и закрыть пробоину ладонью.

Вода текла между пальцами.

Снайпер выстрелил снова.

Пуля ударила рядом.

Боец оставил термос.

Вытащил человека.

До дома они не добрались.

Вернулись в мельницу.

Раненый умер в подвале.

Связист записал в журнал:

«Вода к “Маяку” не доставлена».

Я прочитал.

— Имя?

— Кого?

— Носильщика.

Связист посмотрел в записи.

— Красноармеец Леонид Федосеев.

— Запиши.

— Куда?

— Рядом.

Он добавил:

«Федосеев Л. И. — погиб».

Два сообщения.

Вода не дошла.

Человек погиб.

Для боя первое было срочнее.

Для памяти — второе.

Командир обязан был удерживать оба.

— Кто понесёт следующей ночью? — спросил Бойко.

— Другие.

— Они видели, что случилось.

— Поэтому пойдут осторожнее.

— А если не захотят?

— Тогда поговорю.

Не пришлось.

Ко мне пришли пятеро.

Нужно было четверо.

— Кто старший?

Шагнул сержант.

— Вчера Федосеева вынесли мы.

— Поэтому?

— Поэтому знаем, где стреляет немец.

— Или он уже сменил место.

— Тогда узнаем новое.

— Воду понесёте не по рельсам. Через подвал справа.

— Там завал.

— Начали разбирать.

— Долго.

— Жизнь тоже долго, если не спешить закончить её.

Сержант кивнул.

Ночью вода дошла.

Не вся.

Один сосуд снова пробили.

Но «Маяк» сообщил:

— Воду получили.

Я спросил:

— Люди?

— Все вернулись.

Только после этого записал задачу выполненной.

Траншею к дому начали копать с двух сторон.

Не широкую.

Достаточную, чтобы человек мог пройти пригнувшись.

Местами — на коленях.

Местами — ползком.

Сухая земля осыпалась.

Под ней шли обломки кирпича, железо, кабели, остатки труб.

Лопатки звенели.

Звук маскировали артиллерией.

Когда стреляли немцы — копали быстрее.

Когда наступала тишина — замирали.

Противник тоже слушал.

Землю выносили в патронных сандъках, мешках и старых кастрюлях.

На поверхности её нельзя было складывать кучей.

Немецкий наблюдатель сразу понял бы, куда идёт ход.

Разносили по подвалам.

Подсыпали к стенам.

Заполняли воронки.

Работали бойцы.

Связисты.

Санитары, когда не было раненых.

Жители дома.

Старик, служивший ещё в Гражданскую, копал рядом с двадцатилетним автоматчиком.

— Отдыхай, отец, — сказал ему Павлов.

— Когда докопаете, отдохну.

— До мельницы далеко.

— До Берлина дальше.

Павлов посмотрел на него.

— Наумов так же говорит.

— Значит, неглупый командир.

Окоп рос по метрам.

Ночью — три.

Следующей ночью — пять.

Потом мина разрушила часть.

Начали снова.

Один участок залило водой из повреждённой трубы.

Воду вычерпывали котелками.

Другой проход упёрся в фундамент.

Пришлось уходить в сторону.

Третья ночь стоила двоих погибших.

Снаряд разорвался рядом с рабочей группой.

Люди лежали в траншее, которую сами ещё не успели углубить.

Утром их вынесли.

Работу продолжили.

Дом держался не только теми, кто стрелял из окон.

Его держали люди, которые ночью копали к нему землю и не сделали за всю ночь ни одного выстрела.

По готовой части начали выводить гражданских.

Сначала детей.

Ребёнка передавали от одного человека к другому.

Он плакал, когда его поднимали.

Молчал, когда опускали в траншею.

Молодая женщина шла следом.

Держала узел с вещами.

Застряла в узком месте.

Боец велел оставить узел.

Она отказалась.

— Там фотографии.

— Люди впереди ждут.

— Это всё, что осталось.

Боец посмотрел на меня.