«Тот, кто не вышел из войны». Том I. «Петля ещё не замкнута». - Александр Василев

на восемь процентов переход отменить.

Ветров посмотрел на прибор.

— А как мы его отменим?

Лобанов ответил:

— Не войдём в контур.

— А если контур войдёт в нас?

Лобанов не нашёлся что сказать.

Это не понравилось мне больше всего.

Воронцов передал микрофон Ветрову и подозвал меня.

Мы отошли на несколько шагов.

— После выхода проверяешь людей, — сказал он. — Не место. Не время. Сначала людей.

— Знаю.

— Я не напоминаю.

— Тогда что?

Он посмотрел на Оркестр.

На Рыжего, которому Савельев зашнуровывал ботинок.

На Каргинцева с папкой.

На Зорина у скалы.

На Ветрова, который слушал собственный голос в помехах.

— Если нас раскидает, собирай тех, кого найдёшь.

— Соберу.

— Даже если задача потребует другого.

Я посмотрел на него.

— Это приказ?

— Нет.

— Тогда что?

Воронцов помолчал.

— Я слишком долго командую, чтобы верить, будто задача существует отдельно от людей.

Это было самое длинное объяснение, которое я когда-либо от него слышал.

Он протянул мне руку.

Мы пожали друг другу запястья.

— Увидимся на выходе, — сказал он.

— Увидимся.

Ни один из нас не добавил: «если расчёты верны».

До включения оставалось пять минут.

Мы встали внутри контура.

Двенадцать человек образовали неровный круг вокруг геодезического знака. Контейнеры работали почти бесшумно. Только внутри одного блока ритмично щёлкало реле.

Щёлк.

Пауза.

Щёлк.

Беляев нахмурился.

— Ритм неправильный.

— Что именно? — спросил Лобанов.

— Пауза укорачивается.

— По схеме так и должно быть.

— Не настолько.

Щёлк.

Пауза.

Щёлк.

Пауза стала ещё короче.

Лобанов посмотрел на индикаторы.

— Показатели в пределах.

— Пределы придумали люди, которые здесь не стоят, — сказал Беляев.

Из гарнитуры Ветрова донёсся голос Пульта:

— Минус три минуты. Канал открыт. Дирижёр, подтвердите готовность.

Воронцов нажал передачу.

— Оркестр готов.

Голос из наушника повторил:

— Оркестр готов.

Но губы Воронцова ещё не успели закрыться.

Ветров резко повернулся к нему.

Мы все услышали.

Ответ пришёл раньше передачи.

— Пульт, у нас временное опережение сигнала, — сказал Ветров.

Треск.

— …опережение сигнала, — повторил его собственный голос.

— Пульт, подтвердите приём.

— …подтвердите приём.

Потом другой голос:

— Дирижёр, сохранять позиции. Отклонение допустимое.

Лобанов посмотрел на прибор.

— Семь процентов.

Стрелка дрогнула.

— Семь и три.

Каргинцев перекрестился.

Быстро, почти незаметно.

Рыжий увидел.

— Немец, ты же говорил, что не верующий.

— Я говорил, что не практикующий.

— Сейчас практика?

— Учебная тревога.

Зорин повернул голову к скале.

— Там кто-то идёт.

Все замолчали.

Я тоже услышал.

Шаги.

За каменным проходом.

Много людей.

Они двигались по нашему маршруту. Камни скрипели под ботинками, снаряжение тихо звенело, кто-то тяжело дышал.

Воронцов поднял кулак.

Мы направили оружие к проходу.

Шаги приближались.

Показалась тень.

Не человеческая фигура — только тёмное пятно на камне.

Затем из прохода донёсся голос Воронцова:

— После выхода проверяешь людей. Не место. Не время. Сначала людей.

Точно те слова, которые он сказал мне несколько минут назад.

Воронцов стоял рядом.

Лицо его не изменилось.

Только палец лёг на спусковую скобу.

Из прохода ответил мой голос:

— Знаю.

Шаги прошли мимо.

Никто не появился.

Звук удалился к той стороне площадки, где не было выхода, и растворился в скале.

— Восемь и один, — сказал Лобанов.

— Переход отменить, — приказал Воронцов.

Ветров нажал передачу.

— Пульт, превышение. Переход отменяем.

Радиостанция молчала.

— Пульт, я Оркестр. Отмена перехода.

В ответ пришёл голос:

— Минус десять секунд.

Воронцов повернулся к контейнерам.

— Лобанов, отключить!

Лобанов бросился к первому блоку.

Ударил по аварийному выключателю.

Ничего.

Сорвал защитную крышку второго.

— Питание не снимается!

— Кабели!

Зорин схватил один из кабелей обеими руками и рванул.

Толстая резиновая оболочка натянулась.

Не оторвалась.

Лобанов выхватил нож.

Лезвие коснулось кабеля.

Синий огонь пробежал по металлу.

Лобанова отбросило на спину.

— Девять секунд, — произнёс голос Пульта.

Небо над нами потемнело.

Не закрылось облаками.

Просто стало другим.

Солнце продолжало освещать вершины, но свет падал сразу с нескольких сторон. У каждого человека появилось по две тени. Одна лежала на щебне. Другая поднималась по скале вверх.

Металлическая пластина на моей груди нагрелась.

Во рту появился вкус крови.

Рядом вскрикнул Каргинцев.

У него из носа пошла тонкая тёмная струйка.

— Восемь секунд.

Щёлканье реле превратилось в частый треск.

Скалы дрогнули.

Не земля.

Именно скалы.

На мгновение мне показалось, что они стали прозрачными. За серым камнем проступил лес — зелёный, летний, залитый солнцем.

Потом снег.

Потом кирпичная стена, чёрная от копоти.

Потом снова горы.

— Сомкнуть строй! — приказал Воронцов.

Мы сблизились.

— Семь секунд.

Рыжий шагнул ко мне.

Левая нога подвернулась.

Он упал на колено.

Я схватил его за разгрузку.

Савельев нагнулся с другой стороны.

— Вставай!

— Шесть секунд.

Звук исчез.

Полностью.

Я видел, как Воронцов кричит приказ, но не слышал голоса. Видел открытый рот Ветрова. Видел, как Лобанов бьёт кулаком по прибору.

Рыжий что-то сказал.

Я понял по губам:

«Держи».

Я дёрнул его вверх.

Он вцепился пальцами в ремень моей разгрузки.

Звук вернулся весь сразу.

Крик.

Треск.

Рёв вертолётного двигателя, хотя вертолёта не было.

Выстрелы.

Немецкая речь.

Плач ребёнка.

Гул танковых моторов.

Слова, произнесённые десятками голосов в разные годы.

— Пять секунд.

Зорин находился в трёх шагах от меня.

И одновременно далеко в снегу.

На нём была другая форма. Лицо покрывал иней. Он поворачивал башню танка, которого не существовало на площадке.

Потом снова стал Зориным.

Потом исчез.

Не вспыхнул.

Не растворился.

Просто между двумя мгновениями его больше не оказалось.

На щебне остался пулемётный ремень.

— Барс! — закричал я.

Ветров потянулся к тому месту.

Его рука вытянулась слишком далеко — на метр, на два, будто пространство стало мягким. Лицо радиста постарело. Волосы побелели. Затем он снова стал молодым.

Радиостанция упала на камни.

Ветрова не было.

— Четыре секунды.

Каргинцев стоял, прижимая к груди папку.

Вокруг него мелькали люди в незнакомой форме. Советская гимнастёрка. Немецкий мундир. Лётный комбинезон. Белый шарф. Кожаная куртка.

Он закричал.

Крик пришёл раньше, чем открылся рот.

Каргинцев исчез.

Папка исчезла вместе с ним.

— Оркестр! — голос Воронцова пробился сквозь грохот. — Держать строй!

Строя уже не было.

Время разбирало нас по одному.

Не переносило.

Сортировало.

Лобанов лежал у контейнера и пытался подняться. Савельев полз к нему. Беляев стоял у геодезического знака, глядя на пустое запястье.

— Теперь понятно, — сказал Часовщик.

Я не узнал собственный голос:

— Что понятно?

Он посмотрел на меня.

— Почему часы не нужны.

Исчез.

— Три секунды.

Рыжий всем весом повис на моей руке.

Я держал его за лямку разгрузки. Он держал меня за грудной ремень.

Наши лица были совсем рядом.

Кожа у него побелела. В глазах лопнули мелкие сосуды.

— Саныч…

— Держу!

— Не отпускай.

— Держу!

Его пальцы сжали ремень сильнее.

— Две секунды.

Позади Рыжего открылось небо.