Призрак Сталинграда 3 - Рафаэль Дамиров

Оставалось только дождаться темноты и тихо уйти.

И тут от дома отделился часовой. Подошёл вплотную и встал надо мной. В упор меня не видел: для него я был всего лишь грудой битого кирпича и мусора. Постоял, повздыхал и взялся расстёгивать штаны, собираясь оросить меня, как придорожный куст.

Ну, этого я, Призрак Сталинграда, немцу позволить не мог. Убрал его тихо, ножом.

Он грузно осел мне на руки, и я мягко уложил его в обломки, на своё место. Полежи теперь ты, постереги здешний мусор.

Кровь на обломках темнела пятнами. Я подгрёб на неё пыли и битой штукатурки, а нож вытер о полу его же шинели. Кое-как присыпал щель с трупом, до рассвета его точно не найдут. Большего мне и не требовалось.

Пора было уходить: темнота как раз уже подходящая. Пару десятков метров я прополз по-пластунски, потом поднялся и, пригибаясь, укрываясь за обломками, стал забирать всё дальше от штаба.

И тут за спиной раздался негромкий оклик второго часового со смешком:

— Хэ, Зигмунд! Во бляйбст ду? (Эй, Зигмунд! Ты где застрял?)

Оклик повис без ответа. И ещё раз, уже без всякого смешка:

— Зигмунд?..

* * *

Несмотря на глухой час, Андрюшке не спалось. Он спустился в подпол к Федотову и рассказывал — уже в десятый раз одно и то же, и с каждым разом его повествование обрастало все новыми подробностями.

— Нет, я не испугался. Ну, то есть… сердце чуть не выпрыгнуло, когда эта сволочь, стрелок ихний, мной прикрылся. Он мне ещё с вечера велел: приди, мол, с утра пораньше. Сказал: есть для тебя особое задание. Я и пришёл. А он меня хвать за шиворот — и выставил перед своей винтовкой, прямо напротив окна. Вот же гад, а?

— Тварь! — процедил Федотов, и желваки его закаменели.

— Но я картуз не снял! — горячо зашептал Андрюшка. — Я знал, точно знал: дядя Леша Сотников меня по картузу узнает, если он там. И он там был! И убил этого стрелка одним выстрелом. Прямо в глаз пробил! Там всё кровью забрызгало и… и мозгами ещё его. А я не испугался. Честно-честно…

— Не оправдывайся, — тихо сказал Федотов и положил ему руку на плечо. — Бояться на войне — дело обыкновенное. Ты ещё мальчишка.

— Нет, я взрослый!

— Взрослый, взрослый, — примирительно согласился разведчик. — Только отчего же ты мне не сказал, что баварец тебя позвал с утра? Что задание особое посулил?

— Так я ж откуда знал! Я думал, у него просто опять работа для меня нашлась. Сапоги там, ремни почистить… — Андрюшка шмыгнул носом. — А дядя Лёша меня не зацепил. Я даже не понял, как он так выстрелил. Пуля будто меня облетела. Может, дядя Лёша приучил их так летать? Тётя Марфа говорит — колдовство. Но хорошее, говорит, доброе колдовство. А я пионер! И в колдовство не верю.

— Молодец, что не веришь, — похвалил Федотов. — И тёзка мой молодец, товарищ Сотников. Выходит, снайпера, что на него охотился, он ликвидировал.

— Убил, убил! Я же сам видел!.. — Мальчишка вдруг притих и договорил уже без хвастовства, честно: — Жутко было мне там под прицелом стоять. Но нам Татьяна Германовна, учительница наша, всегда говорила: пионер смел и не боится трудностей. Вот я и не боялся. Ну… почти. Только ноги сами дрожали. Это же не считается, да?

— Не считается, — серьёзно сказал Федотов. — На войне всегда так… кто говорит, что вовсе ничего не боится, тот просто врёт.

* * *

В дом Потапова я вернулся уже под утро. Голодный, вымотанный до изнеможения, зато живой и с победой. По знакомой трубе пролез в подвал — простреленная нога на каждом изгибе подземного пути заставляла поминать нехорошими словами и Охотника, и всю его баварскую родню по материнской линии. Наконец, выбрался наверх. Гарнизон уже просыпался, но просыпался по-фронтовому, вполголоса: котелками старались не греметь, огонь под завтрак раздували бездымный, у бойниц тихо менялись посты.

Первым меня, конечно, углядел Ванька.

— Скрипач вернулся! — заорал он на весь зал, позабыв про всякую утреннюю сонность и осторожность. — Товарищи! Скрипач вернулся!

И, как водится, сгрёб меня в объятия. И тут же отстранился, сморщив нос.

— Фу-у. А чего это от тебя дохлятиной воняет?

— Долгая история, — улыбнулся я. — Потом расскажу, дай дух перевести.

— Убил? — выпалил Ванька без всяких предисловий.

— Убил.

— Ура-а! — Морячок подбросил к закопчённому своду бескозырку, которую берёг пуще глаза.

— Тихо ты, оглашенный! — шикнул Коровин. — Немца привлечешь, подумают, что в атаку пошли.

Ванька поймал бескозырку, понизил голос до заговорщического полушёпота и, приплясывая, выдал частушку:

— Ох, баварская сосиска нашу роту всё пужала! А Скрипач сыграл разочек— и сосиска дубу дала!

Баварской сосиской он уже успел окрестить немецкого снайпера, и теперь частушка пошла гулять по залу под общие смешки.

Народ обступил меня со всех сторон. Кузьма Бабаев облапил по-медвежьи, приподнял и поставил на место.

— Целый? — пробасил он,

— Почти… На ноге только царапина.

— Явился, пропащая душа, — заворчал старшина Коровин, а у самого глаза так и лучились. — Ходют по ночам невесть где, а старшина тута за них перед начальством отвечай. Садись, давай. Каша с ночи томлёная, я её, дурень старый, никому не дал — вот как есть чуял, что придёшь.

И сунул мне в руки полный котелок, горячий, обжигающий ладони. Дороже ордена был теперь тот котелок.

А потом сквозь толпу тихо прошла Таня. Ничего не сказала, только протянула кружку горячего морковного чая.

— Лёша… ты как? — выговорила она одними губами.

Пальцы её не выпустили кружку, задержались, будто невзначай, на моих на секунду дольше нужного. Я хотел сказать ей что-нибудь. Но при всех не нашёл слов. Только кивнул.

— Нога? — спросила она совсем тихо, одними глазами показав вниз.

— Ерунда.

— Врёшь, — сказала она так же тихо. — Зайдёшь потом. Перевяжу.

И отошла раньше, чем кто-нибудь успел что-то приметить.

Ванька тем временем протолкался ближе, наклонился к самому уху и спросил уже тихо, без балагана, серьёзно, как тогда, перед выходом:

— Ну что…