Призрак Сталинграда 3 - Рафаэль Дамиров

И столько в его голосе было гордости, будто это он сам несколько ночей по немецким тылам ползал. Я вспомнил, как лежал под накидкой у самого вражьего штаба и как от одной мысли о серьёзном лице Морячка делалось теплее, и сейчас с ним спорить не стал. Работает заговор. По-своему, но работает.

И тут от дальнего пролома послышалось знакомое и негромкое:

— Алексей. Ты здесь…

Я обернулся. У стены, опустив с плеча свою винтовку, стоял Саян. Уставший от бессонной ночи, в грязи по самые брови. Оказалось, что он тоже ходил за линию, только не за Охотником, а искать меня.

— Прошел Саян мимо, хорошо прячешься.

— Разминулись, выходит, — сказал я, шагнув к нему, и мы пожали руки.

— След твой нашёл. Тебя — нет. — Саян неторопливо набил трубку и добавил с глубочайшим уважением, на какое только способен охотник: — Ты хорошо ходишь, Алексей.

— Учителя хорошие.

— Большой зверь взят?

— Взят.

Саян пыхнул трубкой и высказал наболевшее:

— Один ходил. Больше так не делай.

Каша была съедена, чай выпит, а история моя рассказана — покуда коротко, без подробностей, подробности я приберёг на вечер. Оставалось главное, доложить командиру. Он был на втором этаже, проверял посты.

Я разыскал Прохорова, одёрнул ватник и вскинул ладонь к пилотке:

— Товарищ старший лейтенант! Ваше задание выполнено. Немецкий снайпер, прозванный Баварским охотником, мной ликвидирован.

Прохоров выслушал серьёзно, а потом, как всегда в своем репертуаре, пробубнил, будто не доверял мне, хотя вопрос и был по существу:

— Кто может подтвердить?

— Разведчик Федотов, он сейчас находится за линией, в доме. Как поправится и сможет вернуться — предоставит сведения. Непосредственно при гибели баварца был Андрюшка, тамошний пацанёнок. — Я помолчал и добавил: — Баварец перед смертью прикрылся им. Выставил мальца в оконный проём. Живым щитом.

— Живым щитом? — Прохоров медленно поднял на меня глаза. — Ребёнка?

— Ребёнка.

Прохоров медленно сжал челюсти.

— Вот, значит, как они воюют, — проговорил он тихо. — Ясно. Дальше.

— От себя добавлю: я лично видел, как тело выносили из штаба группы Лангенау. На носилках. И на груди у него лежала снайперская винтовка.

— Сам видел? — Прохоров аж вытянул шею. — Погоди. Ты же снайпер. И ты… сделал выстрел — и не ушёл?

— Остался рядом, чтобы рассмотреть.

— Шутки шутишь, Сотников?

— Нет, товарищ старший лейтенант, не шутка. После выстрела я укрылся под самым их носом. Там меня искать никому и в голову не пришло. Искали дальше. Много дальше.

Прохоров помолчал, покачал головой.

— Что ж, — проговорил он, наконец. — От лица командования и от себя лично — благодарю за службу.

И в голосе его на этот раз не было ни сарказма, ни подковырки. Ничего, кроме простого командирского уважения.

— Служу Советскому Союзу! — ответил я.

И фразу эту мне было произносить вдвойне приятно. Всё-таки я человек, который в этом Союзе родился — пусть и много позже нынешнего дня. Родился, вырос, а потом по какой-то неведомой причине вернулся сюда, к этим людям.

* * *

Германия, к западу от Берлина

Над Дёберицким полигоном с рассвета висела октябрьская морось. Она оседала на вереске, на хвое, и песок темнел, наливаясь холодом. Хорошая погода. Для стрелка плохой погоды вообще не должно быть. А хорошей оберст-лейтенант Рейнгардт считал ту погоду, при которой курсанты начинали жалеть себя.

Три десятка человек лежали в редком сосняке уже четвёртый час.

Лежали так, что случайный турист прошёл бы опушку насквозь и поклялся бы, что она пуста. Но Рейнгардт, конечно, случайным человеком не был. Он медленно шагал между невидимыми телами, заложив за спину руку с изящной тростью. Позади неслышно ступал фельдфебель Хаас с журналом под мышкой и шестом на плече.

У колючего куста Рейнгардт остановился. Присел на корточки. В десяти шагах, в жухлой траве, коротко блеснуло стекло.

— Мозер, — негромко сказал он, и трава виновато шевельнулась. — Ваша оптика напоминает гелиограф. Русский наблюдатель уже передал бы вашу позицию в штаб полка, и через три минуты сюда легла бы мина. Вы убиты. Свободны.

Из травы поднялся молодой раскрасневшийся ефрейтор со снайперским карабином, лицо его всё исказилось от обиды. Стрелял Хайнц Мозер лучше всех на курсах. Лежать он тоже умел. Он ещё только не понимал, что стрельба в этом ремесле — часть дела.

Рейнгардт двинулся дальше. У поваленной сосны ткнул тростью в кучу хвороста. Хворост охнул человеческим голосом.

— Мертвецы не вскрикивают, Штольц. Вы убиты собственным криком. В казарму.

Ещё через двадцать шагов он остановился, но даже не стал нагибаться или предпринимать ещё хоть каких-либо действий.

— Беккер. Над вашим укрытием четвёртый час стоит пар. На холоде дыхание видно издалека. Дышите в рукав, в землю — куда угодно, только вниз. Убиты.

Он дошёл до края опушки и остановился там, где, по его собственной схеме, должен был лежать очередной курсант снайперских курсов обер-ефрейтор Кесслер. Постоял. Посмотрел. Вереск, песок, рыжая хвоя. Пусто.

— Хаас, посмотрите там. Он здесь?

— Здесь, господин оберст-лейтенант, — фельдфебель сверился с журналом. — Третий час как здесь.

— Отметьте: зачёт.

Вереск не шевельнулся и после этих слов. Кесслер умел ждать команды.

Возвращаясь, Рейнгардт едва не наступил на последнего. Разглядел уже с полушага: под слоем дёрна и хвои лежал курсант.

— Ростовцев, — обратился оберст-лейтенант. — Кто вас научил так закапываться?

— Отец, господин оберст-лейтенант, — глухо, в землю, ответил дёрн со старательным твёрдым выговором. — Сперва под Новочеркасском. Потом под Берлином.

— Передайте отцу, что он хороший инструктор. Зачёт.

Немецкий у Ростовцева был чистый, берлинский. Только твёрдое, на русский лад, «эр» выдавало породу: сын донского есаула — белогвардейского эмигранта, личный ученик Рейнгардта ещё с берлинской стрелковой секции. Единственный на курсах, кому тот разрешал читать русские наставления по снайперскому делу без перевода.

Наконец, Генрих Рейнгардт вышел на середину опушки и поднял трость.

— Курс! Встать!

Опушка ожила. Из вереска, из хвороста, из-под дёрна поднимались люди — серые, мокрые, с отекшими лицами. Кое-кто даже не сразу устоял на онемевших ногах.

— Четыре часа неподвижности, — сказал Рейнгардт, не повышая голоса, но его при этом слышал каждый. — Вы полагаете, это подвиг? Русский стрелок лежит сутки. Сутки, господа. Без еды, на холоде. А потом делает один