Призрак Сталинграда 3 - Рафаэль Дамиров

выстрел и исчезает. Уходит. — Он прошёлся вдоль строя. — Эти курсы я организовал своими усилиями, убедил командование, и закрыть их мне будет так же просто, как открыть. Здесь не готовят охотников. Охотник ищет добычу и тешит азарт. Снайпер же выполняет работу. Кто ищет здесь азарта — рапорт на стол, пехота примет вас обратно с распростёртыми объятиями. Разбор в семнадцать ноль-ноль. Разойдись.

Строй рассыпался. И только теперь Рейнгардт позволил себе перевести взгляд на человека, который уже несколько минут стоял под соснами и наблюдал за «экзекуцией». Это был комендант Дёберицкого полигона оберст Марквардт.

— Знаете, Рейнгардт, — сказал Марквардт вместо приветствия, — глядя на вас, я иногда радуюсь, что не попал к вам курсантом. Вы обращаетесь с ними хуже, чем с пленными.

— С пленными я вежлив, господин оберст. Пленные уже никого не убьют.

— И всё-таки вы их излишне загоняете.

Кожаная перчатка на его руке скрипнула — Марквардт предпринял попытку показать, как крепко держит своих курсантов оберст-лейтенант. Сам Рейнгардт перчаток не носил, даже когда выпадал снег.

— Я делаю из них настоящих воинов, — не согласился Рейнгардт. — Потому что больше некому. Разрешите напомнить: мы воюем с СССР уже второй год, а развёрнутой системы снайперской подготовки, сопоставимой с советской, у вермахта нет. Есть отдельные курсы, отдельные инструкторы, отдельные упрямцы вроде меня. Это все заплатки в системе, — голос наставника был твёрд, но лицо чуть исказилось от досады. — Русские поставили это дело на поток еще задолго до войны: у них стрелковые значки носят мальчишки. Они начали раньше нас. Я добиваюсь открытия полноценных снайперских школ второй год. Пока Берлин размышляет, я делаю их работу здесь. Жёстко? Мягко можно учить танцам, господин оберст. Войне учат только так.

Марквардт покивал — спорить он, судя по всему, и не собирался. Потом сунул руку в карман шинели и достал сложенный бланк.

— Вам телефонограмма, Рейнгардт. Прошла через штаб округа. С нашего Восточного фронта, из Сталинграда, от полковника Лангенау. И не взыщите — я её, конечно, прочёл, такие уж порядки.

Рейнгардт развернул бланк. Телефонограмма была составлена по всей форме, но сквозь казённые обороты он будто бы слышал голос старого товарища: «Прошу ходатайствовать о временном прикомандировании… с группой лучших воспитанников… в полосе группы действует русский сверхметкий стрелок, именуемый Призраком Сталинграда… наш лучший стрелок убит…»

На словах «наш лучший стрелок убит» пальцы Рейнгардта сжали бланк.

Краус. Конечно, речь о нём. Больше там стрелков, о которых стоило бы сообщать телефонограммой сюда, просто не было. Баварец. Лучшего снайпера Рейнгардт за двадцать лет стрельбищ не встречал. Его находка. Его рекомендация. «Вот и цена одиночке, — подумал Рейнгардт. — Даже из лучших».

— Насколько я понимаю, ваш друг просит невозможного, — сказал Марквардт. — И сразу говорю, Рейнгардт: я вас не отпущу. Курсы без вас перестанут быть эффективными, вы здесь незаменимы, а Сталинград… в Сталинграде и без вас хватает стрелков.

— Нет, господин оберст. С вашего разрешения, я поеду туда.

Марквардт поднял бровь. Подчинённые редко говорили ему «нет», и уж тем более таким ровным голосом. Таким — никогда.

— Вот как. И на каком же основании?

— На двух основаниях, — Рейнгардт аккуратно сложил бланк. — Первое: это мой шанс доказать правоту. Если мои воспитанники уберут лучшего русского снайпера Сталинграда, командованию придётся признать очевидное — и школы развернут везде. Полноценные, для всего вермахта. Скажу так: теперь один Сталинград сделает больше двух лет моих рапортов.

— А второе?

— А второе — личное. — Рейнгардт посмотрел мимо оберста, туда, где курсанты строем уходили к казармам. — Я в долгу перед старым другом оберстом Лангенау. И в долгу за Крауса: баварца в Сталинград рекомендовал я.

Марквардт помолчал, разглядывая собеседника, потом махнул рукой. Означал этот жест скорее усталость от спора, чем согласие. Стрелковые курсы комендант, признаться, всегда считал баловством: воину вермахта, полагал он, пристало шагать по России победным маршем, а ползание на брюхе Марквардт оставлял егерям и русским. Так он полагал в сорок первом. Так, по привычке, полагал и теперь.

— И кого же вы возьмёте? — спросил комендант.

— Четверых, — Рейнгардт загнул палец. — Первым — Кесслера. Он у меня самый терпеливый, а в этом ремесле терпение важнее меткости. Вторым — Мозера.

— Мозера? — поднял бровь Марквардт. — Это которого вы десять минут назад «похоронили» на опушке?

— Его самого. На моей опушке, в учебной лёжке, он погиб, а в Сталинграде, надеюсь, выживет: урок про блеск собственного прицела он теперь запомнит на всю жизнь. А стреляет Мозер лучше всех на курсе. Третьим — Ростовцева. У него русские корни, он ненавидит большевиков и отлично стреляет. И четвёртым — фельдфебеля Хааса.

Марквардт вскинул бровь, и Рейнгардт кивнул. Слов ему не требовалось.

— Да, стрелок из него так себе, но он лучший наблюдатель. Хаас будет смотреть за ними. — Рейнгардт помолчал. — И за мной.

— Итого пятеро, считая вас, — хмыкнул оберст. — Не многовато ли на одного Призрака? Или вы думаете, он бессмертный?

Мягкую пелену дождя почти совсем не было видно, но и ветер сегодня не поднимался, и вода ложилась на камни, траву и людей, сразу впитываясь, будто стремясь быть поглощённой — шарфом, толстой материей шинели, листком казенной бумаги, черно-рыжей землей.

— В самый раз, господин оберст. — Рейнгардт убрал чуть влажный бланк за обшлаг и коротко, без улыбки, договорил: — Вот и проверим, так ли призраки бессмертны.

Глава 3

Нога все же подвела меня на второй день после возвращения в дом Потапова. Всё это время она ныла, дёргала, наливалась тяжестью, а я делал вид, что ничего не происходит. Отлежаться бы — да где там: снайперское дежурство, пристрелка запасных позиций. Дом, чтобы продолжать стоять, требовал снайпера, а этот снайпер с каждым днём всё хуже держался на ногах.

Открылось всё на перевязке. Таня размотала бинт и охнула.

— Лёша… Ты почему молчал?

Я скосил глаза и сам присвистнул. Рана по краям вспухла и покраснела, а кожа вокруг горела, хоть прикуривай. Вот тебе и царапина. Вот тебе и вскользь…

— Думал, обойдётся, — честно сказал я.

— Обойдётся у него… — Таня приложила мне ко лбу свою прохладную ладонь и совсем расстроилась: — Да ты весь горишь. Сиди здесь. Сиди, я сказала!

И ушла. А через пять минут вернулась