Призрак Сталинграда 3 - Рафаэль Дамиров

Я даже головой повёл — поискал глазами ее возможного очередного поклонника. Помнил я одну ее такую просьбу при прошлой встрече, чтобы комсорг отстал.

— Опять кто-то на тебя глазеет?

— Никто не глазеет. — Она стояла прямо, только пальцы будто сами собою теребили край косынки. — Вдруг не свидимся, а я потом всю жизнь жалеть буду.

Вот так она всегда: скажет, как выстрелит.

И я её поцеловал. Нюрка ухватилась за отвороты моей шинели, приподнялась, хоть и без того была мне почти вровень, но крепко виснуть поостереглась — помнила о моей ноге, стояла сама по себе. А всё равно время остановилось, как и тогда. Война всей шумной, пыльной, горелой махиной отодвинулась куда-то за спину, и остались на всём белом свете только тёмная вода да её тёплые губы.

И сам я про ногу забыл начисто, даже костыль уронил.

— Кхм, — раздалось за спиной.

Мы отпрянули друг от друга. У землянки, старательно глядя куда-то на тот берег, стоял Валентин Маркович собственной персоной.

— Целоваться, голубушка, после победы будете, — проворчал он. — Лодка уж у мостков. Готовьте раненых к переправе. И героя вашего — первым номером.

— Выполняю! — Нюрка вытянулась, поправила косынку, и щёки у неё горели так, что, ей-богу, светились в темноте.

Хирург покачал головой и скрылся в землянке, деликатный всё-таки человек. А Нюрка наклонилась к моему уху и шепнула — тихо, но твёрдо:

— Помнишь, я тебе тогда сказала: «ты не подумай»? Так вот, Лёшка. Теперь — думай.

И пошла к раненым, не оглядываясь.

* * *

Лодки отвалили от берега во втором часу ночи. В это раз транспортировали на веслах, без моторов. Шли крадучись.

Уключины, чтобы не скрипели, уже давно обмотали тряпками, гребцы работали усердно и молча, раненые лежали вповалку, и Волга качала нас, чёрная и огромная. Позади, над правым берегом, дрожало зарево и взлетали ракеты. Одна повисла над самой водой, и уже гребцы замерли, сушат вёсла, а лодка идет себе по течению мёртвой корягой. Висела ракета долго, у меня за эти секунды взмокла спина. Но потом погасла.

Пронесло.

И я стал считать гребки. Один. Два. Три. Ещё. Каждый взмах весел приближал нас к спасительному левому берегу.

На наше счастье, переправа прошла без приключений. Лодка ткнулась в левый берег, нас приняли санитары, пересчитали и рассадили по подводам. Это были обычные крестьянские телеги, устланные соломой. Возницы тронули лошадок, колёса заскрипели, и потянулась пойменная дорога.

Пять-семь километров этих мы преодолели примерно за пару часов по темноте, не торопясь. И все это время я слушал.

Слушал — и будто не верил ушам. Вокруг ничего не стреляло, не взрывалось. Скрипели колёса, изредко всхрапывала лошадь. За спиной мутно ворочалось далёкое зарево, город грохотал где-то там, далеко, отдельно от нас. А здесь лежала спокойная и ровная степь, лишь изредка попадались воронки от бомб. Наверху, на небе, не затянутом здесь вечной сталинградской гарью и дымом, искрами сверкали звёзды. Я и забыл, что их бывает столько.

С непривычки тишина, правда, давила на уши не хуже канонады.

И вот в ночи показался хутор Цыганская Заря: тёмные сады да плетни, приземистые хаты с погасшими окнами. А рядом с хутором, в широкой низине, угадывались палатки — много палаток, укрытых маскировочной сеткой. Медсанбат жил без единого огонька снаружи, лишь из-под пологов едва сочился жёлтый свет и двигались тени.

Нас приняли оперативно, несмотря на глухой час. Приёмно-сортировочная палатка работала, как вокзал: за столом у лампы сидела девчонка-писарь и строчила в карточках с такой скоростью, что я засмотрелся. Два врача диктовали ей наперебой, каждый своё, а она успевала за обоими и ни разу не переспросила.

Врач глянул мою ногу, полистал бумаги из медпункта.

— Ходячий, но с осложнением. В госпитальный взвод, палатка выздоравливающих. Перевязка утром. Следующий!

* * *

До палатки меня взялся проводить санитар, да я не хотел так сразу оказываться в лазарете, попросил минуту подышать с дороги воздухом без пыли и гари. У откинутого полога палатки-операционной стоял человек в халате и жадно тянул папиросу. Лет тридцать на вид, а лицо всё серое от усталости, и глаза такие, будто он неделю не спал.

— Угостите огоньком, товарищ военврач? — попросил санитар.

Он чиркнул спичкой, осветил и меня.

— Ну, здравствуй, правый берег, — проговорил он.

— Сотников Алексей, — представился я.

— Гвардии военврач третьего ранга Сомов… Пётр Ильич.

— А куда я попал-то хоть, доктор?

— В медсанбат тридцать седьмой гвардейской комдива Жолудева. — Он сказал это с гордостью. — Дивизия наша сейчас на Тракторном стоит. Вернее, то, что от неё осталось. А мы вот латаем всех, кого Волга доставит, но своих в потоке нынче раз-два и обчёлся.

— А скажи, Пётр Ильич… у вас тут что, война не достает? Тихо, как в деревне у бабушки. Я уж, грешным делом, ушам не верю. Может, и их посмотреть надо бы.

Сомов коротко усмехнулся.

— Все вы, с того берега, первым делом про тишину спрашиваете. Место такое. Лощина, сады, от переправ в стороне, от больших дорог спрятаны. Переправа для немца — магнит считай, туда он и бомбы все время кладёт. А мы для него с воздуха — пустой хутор да бурьян. Место это начсандивизии, Ахлобыстин, самолично выбирал, и санотдел армии спорить не стал: с фронта если смотреть — глушь. Раненые через нас рекой идут.

— Большой рекой?

— В горячие дни — до шестисот человек в сутки бывало. Поначалу захлёбывались, потом умнее стали. Теперь у нас два потока: лёгких — сортировочный взвод сам латает, в своей перевязочной, а тяжёлые идут в большую операционную, там шесть столов. Животы и грудь — отдельно, в малую, к Фатину: у него на кишках руки золотые, нам, молодым, до него расти и расти. Ну и противошоковая палатка — тем, кого сперва с того света вытянуть надо, а после уже резать.

— И сколько же вы за смену оперируете?..

— Бригада — это хирург и две сестры. За смену, часов за восемь-десять, две бригады пропускают до сотни средних и тяжёлых. — Он поглядел на свои руки, растопырил пальцы, будто проверял, его ли они. — Смены, правда, понятие условное. Когда с того берега везут и везут, то стоишь, пока ноги не откажут.

Я как-то механически посмотрел на его сапоги и снова удивился. Сапоги