Призрак Сталинграда 3 - Рафаэль Дамиров

— В живот? — с искренним удивлением и едва ли не презрением переспросил Мозер.

Казалось, он хотел уточнить у наставника, уж не ошибся ли он и не перегрелся ли на перроне при последней остановке. Но на такую дерзость, конечно, не решался. Справедливо полагал, что лучше сперва дослушать, ведь прежде Рейнгардт никогда не заблуждался.

— В живот. Раненый в живот не умирает сразу. Он падает и кричит. Долго кричит, страшно, за спиной у бегущих вперёд. А сможете ли вы бежать вперёд, когда вот она, ваша судьба, волком воет? Один такой кричащий ломает решимость целого отделения вернее пулемёта. Это арифметика войны, господа, и её надо знать.

В вагоне стало тихо. Гармошка за стеной и та смолкла, будто подслушивала.

— Я полагал, снайпер — это охотник, господин оберст-лейтенант, — медленно проговорил Ростовцев. — Убийца, пусть так. Но это… Чище бить в голову, чем в живот.

— Здесь думаю я, — отрезал Рейнгардт. — Ваше дело — попадать туда, куда я скажу. Чистоплюйство оставьте в Берлине, Ростовцев. Оно в здешний багаж не входит.

Он снова взялся за брошюру, показывая всем курсантам, что разговор окончен. Ростовцев отвернулся к окну. За окном стелилась рыжая степь, и конца ей не было. Родину он почти не помнил. И всё-таки ехал в гости с винтовкой.

«Отец говорил: Дон услышишь раньше, чем увидишь, — подумал он. — Интересно, услышу ли».

* * *

На вторые сутки после Харькова, когда эшелон свернул южнее, в сторону Донбасса, его загнали на разъезд среди терриконов и жёлтой степи. Пропускали встречные санитарные летучки, и комендант разъезда обещал стоянку часа на четыре.

— Отлично, — сказал Рейнгардт, поднимаясь. — Всем взять оружие, снаряжение, и выходите строиться. Ни дня без работы, господа: навык в архив не сдается, навык или оттачивается, или ржавеет.

— А чем же тут можно заняться, господин оберст-лейтенант? — Мозер выглянул в окно. — Степь голая.

— Стрелковое поле идеальной глубины, — сказал Рейнгардт. — И заодно опробуем новые прицелы, которые я выбил для вас через штаб округа. Цейсовские четырёхкратники, господа, «цель-четыре», штатный кронштейн. Добрая половина снайперов Восточного фронта душу продаст за такую трубку. Будем пристреливать.

Вышли, взяв карабины. День стоял серый, с ровным холодным ветром. По такому ветру хорошо учиться брать поправку. В полукилометре от разъезда, за жухлым бурьяном, виднелся хутор: белёные хаты да плетни, журавль колодца. У крайнего тока копошились бабы, четверо или пятеро. Они сгребали в мешки полову, оставшуюся от обмолота: мякину, которой в сытый год брезгует и скотина. Нынешний год сытым, конечно же, не был, и собирали всё. Рядом стояла подвода, на ней поблёскивал бидон.

Рейнгардт поднял бинокль, долго смотрел. Потом опустил и неторопливо огляделся. Разъезд был глухой: комендант ушёл к своему телефону, обходчик скрылся в будке, часовые эшелона глядели в другую сторону.

— На позицию, господа, — приказал оберст-лейтенант и увел группу в сторону от полустанка.

— Вот и мишени. Дистанция около трехсот метров. Ветер боковой, устойчивый. Коменданта я предупредил, что будет немного громко. — Он повернулся к группе. — Ростовцев. Вы первый.

Но Ростовцев стоял неподвижно.

— Мишени… вы имеете в виду те, что у повозки, господин оберст-лейтенант?

— Да.

— Но… это женщины.

— Это население враждебной территории, оказывающее содействие бандам вредителей и диверсантов, — ровно сказал Рейнгардт. — Здесь партизанский район, ефрейтор, вы видели платформы. А главное: это ваша первая живая цель как снайпера. Лучше вам встретить её здесь, в спокойной обстановке, чем в Сталинграде, где на раздумья отпущена в лучше случае секунда. Выполняйте.

Секунду учитель и ученик смотрели друг другу в глаза. Хаас за спиной Рейнгардта сделался будто каменным. Кесслер смотрел на Казака с холодным интересом естествоиспытателя.

— Слушаюсь, — сказал Ростовцев и опустился на колено, вскидывая карабин.

— Отставить, — тут же сказал Рейнгардт. — Это что такое? С колена, посреди чистого поля? Вы всё забыли, Ростовцев? Снайпер стреляет из укрытия. Всегда.

— Мы же сейчас как в тире, господин оберст-лейтенант… Они не…

— Тренировка должна быть приближена к боевой. Всегда и во всём. Оборудуйте позицию. Потом — запасную. Потом доложите о готовности. Время пошло.

Ростовцев огляделся. Шагах в двадцати из бурьяна торчал старый пень толщиной в обхват. Казак лёг за пень, по-хозяйски обломал вокруг сухие будылья и воткнул перед стволом пучок травы. Вот и лёжка. Запасную наметил у промоины левее. Работал быстро и ладно, без единого лишнего движения: сказывалась отцовская школа, помноженная на дёберицкую.

— К стрельбе готов.

Рейнгардт поднял бинокль. Хаас поднял свой.

В перекрестии четырёхкратника ток придвинулся вплотную, до платков и согнутых спин, казалось, совсем близко. Вот ближняя баба разогнулась, поправила платок: немолодая, широкая в кости. Дмитрий даже разглядел ее лицо, оно было красное от ветра. Такие лица Ростовцев помнил смутно, из шестилетнего своего далека: так глядели бабы на новочеркасском базаре, куда отец брал его перед самым концом всего.

«Прицел не пристрелян, — сказал он себе. — Прицел. Не пристрелян».

И повёл ствол чуть правее и выше, чем согнутые спины, туда, где на подводе тускло блестел бидон.

Выстрел хлестнул по степи.

Бидон подпрыгнул, загремел, брызнул чем-то и покатился с подводы. Бабы у тока разом присели, а потом кинулись врассыпную, к хатам, теряя мешки, и через полминуты у тока не осталось ни души. Только опрокинутый бидон всё еще катился.

Одна из женщин в ужасе на бегу обернулась, быстро, по птичьи, лишь на миг. Ростовцев успел поймать этот взгляд через прицел. И ему почему-то сделалось не по себе.

— Промах, — ровно сказал Хаас, не отрываясь от бинокля.

Рейнгардт опустил свой бинокль медленно. Лицо у него было спокойное, и от этого спокойствия стоявший рядом Мозер попятился.

— Промах, — повторил оберст-лейтенант тихо. — С шестисот метров. Лучший ученик берлинской секции.

— Виноват, господин оберст-лейтенант. — Ростовцев поднялся, вытянулся. — Прицел новый, ни разу не стреляный. Барабанчики поправок я выставил на триста, только без пристрелки не узнать. Прошу простить.

Это было похоже на правду. Рейнгардт смотрел на него долго, секунд десять, и что за этими рыбьими глазами оберст-лейтенанта скрывалось, не взялся бы сказать никто.

— Разумеется, — проговорил он, наконец. — Прицел. Что ж, живых мишеней у нас больше нет, благодаря ефрейтору Ростовцеву и его прицелу.