Призрак Сталинграда 3 - Рафаэль Дамиров

завтрак: пшённую кашу с постным маслом и чай, в этот раз не из травы или моркови, а настоящий, черный и крепкий. Правда, почти без сахара, но какое это имело значение? Потом настал обход и перевязка. Немолодая сестра размотала мою ногу, военврач оглядел и хмыкнул одобрительно:

— Чисто. Отёк спадает, отток хороший.

Свежую повязку наложили так ловко, что я и поморщиться не успел.

— Жить будешь, боец. Недельки полторы — и попляшешь.

— Мне бы не поплясать, мне бы пострелять.

— Все вы тут такие, — вздохнула медсестра и перешла к следующему.

А после перевязки мы с Гришкой, два ходячих, уселись у печки, и я, наконец, рассмотрел его при свете дня. Нога перевязана, это я помнил ещё по заводу. Но теперь у него и левая рука висела на косынке, во много витков забинтованная выше локтя.

— Погоди-ка, стрелок, — сказал я. — Что-то у тебя одно ранение лишнее. Когда мы у Дергачёва расставались, у тебя одна нога только хромая была. А теперь гляжу — ещё и крыло подбито. Это где ж тебя так?

Гришка засопел, покосился по сторонам и ответил вполголоса, со страдальческим лицом:

— И смех и грех, товарищ Сотников… Голозадый меня подстрелил.

Я аж поперхнулся.

— Какой-какой?

— Голозадый. Самый натуральный. — Гришка вздохнул и повёл рассказ: — Выполз я, значит, на охоту. Недалеко, у себя же на заводских окраинах: я ж с этой ногой далеко не ходок, лёжку оборудовал в проломе, как ты учил — с тёмным фоном, с отходом. Лежу, значица, наблюдаю. И выцеливаю одного фрица: вылез из-за цеха унтер с автоматом и чешет куда-то в развалины, озирается. Я его веду. Думаю: погоди, голубь, сейчас определишься на местности — тут я тебя к праотцам и отправлю, а самому-то страсть интересно, куда это он попер. А он вдруг раз — юрк за стеночку, в закуток. И на корточки присел.

— Так.

— Ну, я сперва не понял. А потом гляжу — он же по нужде устроился! Приспичило фрицу. Сидит орлом промеж кирпичей, автомат рядом на камушек пристроил, бумажку газетную наготове держит. Обстоятельно к делу подошел.

— А ты что?

— А я жду. — Гришка сморщился, будто, стоило лишь вспомнить, как его подстрелили, рука снова заныла. — Ну не могу я в сидячего стрелять, со спущенными штанами. Не по-людски это как-то. Дам, думаю, немцу дело сделать, поднимется — тогда и приберу его чистенького.

Я уже прикусил щёку, чтобы раньше времени не рассмеяться. А Гришка продолжал, всё горше:

— И дистанция-то до него — всего ничего, шагов семьдесят, я его в прицел как родного вижу, каждую пуговку. Лежу, жду, культурный весь из себя. И тут он возьми да и заметь меня! То ли блик поймал, то ли шевельнулся я — сам не пойму. И вот представь: хватает он автомат — и, штанов не надевая, как даст по мне очередь! Веером! Я только успел башку пригнуть — а по руке будто оглоблей садануло. Хорошо, «Светка» у меня наготове была, приклад уж в плече: я только правой спуск дожал, почти не целясь.

— Попал?

— Попал, — кивнул Гришка. — Наповал. Так он без штанов на тот свет и отправился. Сам виноват, скотина такая.

Я сидел, зажав рот руками, и чувствовал, как у меня начинают трястись плечи.

— Ты погоди, это ещё не всё, — обиженно заторопился Гришка. — Приполз я к своим, рука висит, кровища. Рассказал, как дело было. Думал, пожалеют, перевяжут, доброе слово скажут. Ага, сейчас. Весь взвод полёг, только не от пуль, а со смеху! Кто за живот держится, кто за стенку. А громче всех главстаршина Дергачёв ржал, ну чисто скакун донской, аж в ушах звенело. И прозвище мне тут же приклеили… — Гришка тут даже зажмурился и уронил подбородок на грудь. — Туалетный снайпер. А? Каково? Обидно, да?

Он посмотрел на меня и осёкся.

— Товарищ Сотников… И ты туда же⁈ Я думал, хоть ты мне посочувствуешь!

— Конечно, сочувствую, — выдавил я и хрюкнул в кулак. Раз хрюкнул, другой. А потом всё-таки прыснул. И следом захохотал уже до слёз, как не смеялся, наверное, со времён той, первой, ещё жизни.

На ближних койках завозились. Пожилой боец с перевязью приподнялся на локте и ухмыльнулся:

— А-а. Про голозадого рассказал?

— Про него, — подтвердил я, давясь от смеха.

— Тогда давай погромче. Петрович, вон, ещё не слышал.

— Слышал! — донеслось из дальнего угла. — Второй раз слушаю! Но еще бы послушал. Кхе-кхе.

По палатке волной покатился смех.

— Вот же ж люди, — вздохнул Гришка. — Никакого сострадания к раненому бойцу. А если б в голову попал… Эх…

Я вытер глаза и положил ему руку на здоровое плечо.

— Ладно, стрелок, не куксись. Ты его пожалел, по-людски с ним, культурно, а он тебе из кустиков тех приветик передал, да не бумажкой, а свинцовый. Так что слушай сюда и запомни на всю жизнь: спущенные штаны белым флагом не считаются. Пока у цели под рукой оружие, цель вооружённая. Никакого рыцарства. Хороший фриц — мёртвый фриц. Пусть даже и с голым задом.

— Да уж… — Гришка потрогал перевязанную руку и сказал уже серьёзно, без всякой обиды: — Этот урок я усвоил. Навсегда усвоил.

На хохот в палатку заглянула давешняя сестра и грозно свела брови:

— Это что за цирк с утра? Опять про голозадого своего? Тише вы, лежачих перебудите!

А у самой в углах губ пряталась улыбка.

За брезентом серело октябрьское утро. Буржуйка тянула ровно, нога хоть и дёргала, но, казалось, уже не так зло.

— Эй, туалетный стрелок! — окликнули с дальней койки. — Ты ж у печки, подкинь дровишек! Не промахнешься!

Гришка молча закрыл глаза, а я снова с трудом спрятал улыбку. День начинался весело.

* * *

Слово «баня» пролетело по палаткам ещё за завтраком, и уже к обеду гудел весь госпиталь.

Баню санитарная служба развернула на краю хутора, в бывшем колхозном коровнике. Узнать его теперь было мудрено: стены тщательно выскоблены и побелены известью, земляной пол устлан свежими досками, а под досками темнеет канавка: мыльная вода уходит по ней за стену. В углу гудят вмазанные в печь железные бочки с водой. За перегородкой устроили раздевалку, а во дворе, в обвалованной землянке, дымила главная машина всего хозяйства: