Призрак Сталинграда 3 - Рафаэль Дамиров

мальчишка не снимает его. И бесстрашно помогает разведке, как иной взрослый не сумел бы. Скажу одно: когда мне самому становится страшно, я вспоминаю этого мальчика и его отцовский картуз. И стыдно, товарищи, становится бояться.

Кто-то в задних рядах шумно втянул воздух.

— Знаете, что я вам ещё скажу. Товарищ комиссар, вон, газеты возит: про наш город теперь во всём мире пишут. В Лондоне пишут, в Америке. Весь мир смотрит на Волгу и спрашивает: устоят или не устоят? Потому что все понимают: здесь решается не только наша судьба. И мы с вами ответим. Мы выстоим. Устоим!

Я обвёл глазами поляну: стриженые головы да костыли, носилки у края этого «зала под открытым небом» И закончил тихо, но тишина будто сама разнесла слова до последнего ряда:

— И когда нас подлатают, и пойдем снова в бой, туда, за Волгу, то помните: все мы теперь сталинградцы. Где бы потом ни пришлось воевать, до самого Берлина, этого города из нас уже никто не вырвет. А город этот, товарищи, не сдаётся. Его частичка всегда будет в нашем сердце. За Волгой для нас земли нет!

Секунду висела тишина. Первым застучал костылём о землю пожилой сержант у носилок. Хлопнул кто-то у сцены, ещё один, и через мгновение гудела уже вся площадка. А Петрович в первом ряду тёр глаз кулаком и уверял соседа, что это ему после парикмахера волоски под веко попали.

С помоста мне помог спуститься санитар: нога от стояния загудела всерьёз. Оно и понятно, не про ногу я думал, да и все здесь будто позабыли теперь про свою персональную привязчивую боль или зуд. Добрынин у борта молча и горячо стиснул мне руку. Хватка у бывшего учителя оказалась кузнечная, как у молотобойца.

— Вот это, брат, и есть настоящая речь, — сказал он с чувством. — Высший её курс, как настоящий коммунист сказал.

* * *

А на сцену уже поднималась певица.

У кузова куплетист принял с её плеч новенький ватник, и только тогда под ним открылось платье: тёмное, в блестках, ну чисто концертное, такие, наверное, надевали в филармонию. Здесь оно казалось поистине диковинным творением истинной красоты. Поверх плеч женщины осталась лишь шаль. Артистка, лёгкая, изящная женщина с искрящимися темными волосами, уложенными волной, прошла по кузову, как по паркету, и брезент под каблучками разом стал самой настоящей сценой.

Следом со своим перламутровым трофейным аккордеоном взобрался давешний музыкант: молодой, гладко выбритый, с усиками в ниточку и пробором на бриолине. Где он умудрился так напомадиться в полевых условиях, оставалось загадкой. Но, как говорится, артист всегда гримерку найдет. Парень не калека, руки-ноги, голова… все при нём. Этому артисту бы в окоп с винтовкой… Хотя чего это я разворчался? Кто-то же должен и музыкой заниматься, в тяжкий час бойцов развлекать. Концерт для госпиталя — событие штучное, оно душу и тело лечит не хуже лекарств.

Немолодой чтец в очках взял на себя роль конферансье. Вышел на край кузова, откашлялся и объявил торжественно, по-довоенному:

— Выступает солистка Саратовской областной филармонии… с первых дней войны она составе фронтовой концертной бригады… Виолетта Звягинцева!

Бойцы раскрыли рты в ожидании чуда. И чудо случилось.

Полилась музыка из аккордеона, и певица запела. Голос оказался низкий, с грудной бархатистостью. Он брал за душу с первой ноты. Пела Виолетта «Синий платочек», с новыми, фронтовыми словами, и над поляной враз легла тишина. Голос плыл далеко за палатки, в степь, и казалось, сама земля ему внимает.

Я глянул на лежачих раненых. Кто-то смотрел в небо, и у крайнего, совсем молоденького, с перебинтованной головой, губы шевелились в такт.

А когда песня закончилась, посыпались аплодисменты. Хлопали все, даже лежачие: кто одной рукой по одеялу, а кто об подставленную ладонь соседа.

— Спасибо, товарищи! — звонко проговорила Виолетта сквозь аплодисменты, поклонилась и упорхнула к краю кузова.

Я стоял у самой сцены. Подал руку, помогая спуститься. Она оперлась, пальчики сжали мою ладонь неожиданно крепко и задержались чуть дольше, чем требовала неудобная ступенька из ящиков. Виолетта взглянула мне в глаза и проговорила тихо, для одного:

— Значит, вот вы какой, товарищ Сотников. После вашей речи, кажется, я бы сама взялась за винтовку.

И улыбнулась, блеснув жемчужинками зубов.

Спускавшийся следом аккордеонист почему-то посмотрел на меня недобро и колюче. Похоже, имел на певицу свои виды. Только вот сама Виолетта замечала его не больше, чем его аккордеон. Он и тут поспешил, подскочил подать ей руку на спуске, да опоздал: место уже было ровное, и руки его она не приняла, вроде как не заметила.

Концерт покатился дальше.

Вышли куплетисты и грянули частушки их собственного сочинения: про Гитлера, про фрицев, про то, как немец, наученный прошлой зимой под Москвой, загодя утепляется ко второй русской зиме: запасает бабьи платки да соломенные эрзац-валенки. Досталось и неторопливым союзничкам, что всё тянут да тянут с открытием второго фронта: всё примеряется, мол, заморский гость, всё прицеливается, а прыгнуть никак не решится. Смеху было на весь госпиталь, даже строгая тетя Глаша прыскала в кулак.

А потом снова пела Виолетта. И каждый раз, стоило ей выйти, над площадкой наступала тишина, и низкий женский голос раскатывался далеко, словно и до Волги доставал.

— А хороша певичка, хороша… — жарко шептал Гришка, не сводя со сцены восторженных глаз. — Вся томная и ладная, как статуэтка на площади Профсоюзов в моем городе. А как каблучком притопывает. А? У меня аж сердце ёкает и под ребро отдаёт.

— Смотри не влюбись, боец. За ней, вон, уже с самого начала аккордеонист бдит.

— Сравнил! — Гришка гордо выпятил грудь. — Кто аккордеонист, а кто я. Я — боец на передовой и к тому же снайпер. Говорят, женщины военных любят. Правда же, Лёха? Ну?

— Любят, любят, — хмыкнул я и кивнул на раненых, рассевшихся на шинелях и плащ-палатках вокруг сцены. — Вон их здесь сколько, военных. Ты губы-то не раскатывай: до тебя очередь может и не дойти.

— Ну и шуточки у тебя, Алексей, — надулся Гришка, но по глазам было видно: понимает, что прав я. Что, пожалуй, каждый на этой площадке, кто не был повязан брачными и сердечными узами, а может, и кое-кто из повязанных тоже — готов был влюбиться в эту фронтовую залетную фею по самые уши. Даже батальонный комиссар Добрынин покряхтывал и то и дело закручивал густые усы, будто от этого они