Призрак Сталинграда 3 - Рафаэль Дамиров

Когда разлили остатки, Аркадий поднялся с жестяной чаркой:

— За победу, товарищи! И за то, чтобы после Победы нам с Виолеттой сыграть нашу свадьбу! Уж простите, не удержался.

За столом заулыбались, потянулись чокаться. Виолетта к своей чарке не притронулась.

— За победу выпью, — сказала она негромко, но слышно стало всем. — Остальное ты опять придумал за двоих.

И вышла из-за стола: душно, мол, пойду подышу. Аркадий засмеялся вслед, слишком громко, и стал объяснять соседям, что артистки — народ нервный, уж больно устаёт на гастролях.

Я досидел ещё минут десять, а потом тоже поднялся: нога загудела от долгого сидения, да и хотелось глянуть при последнем свете балку за хутором, которую Добрынин прочил под стрельбище.

* * *

Она стояла на крыльце, кутаясь в ватник, и смотрела в степь. Услышала мои шаги, обернулась.

— А, товарищ снайпер. Тоже сбежали?

— Нога затекла, — соврал я наполовину. — И воздухом подышать. Накурено там.

Помолчали. Из-за двери глухо доносились голоса и звяканье кружек. Над степью, чистой от сталинградской гари, высыпали звёзды.

— Так где же вы всё-таки учились петь, товарищ Сотников? — спросила она, склонив голову набок. — Только честно. Я слышала: вы единственный из зрителей не сфальшивили ни разу.

— Честно? — Я пожал плечами. — Не помню. Похоже, голос помнит ноты лучше меня.

Она рассмеялась, приняв за шутку. Потом присмотрелась внимательнее и уже без смеха сказала:

— Странный вы человек, Алексей. Смотрю на вас, и такое ощущение, будто вам двадцать лет только лишь с виду. По наружности.

Внутри у меня даже ёкнуло. Глазастая какая.

— А вы на сцене давно? — увёл я разговор.

— На сцене? — Она снова усмехнулась, уже другой усмешкой, усталой. — Давно… Но на сцене мне всегда девятнадцать. Даже когда внутри давно все тридцать.

Из конторы грянул смех, кто-то затянул было песню и сбился. Виолетта слегка поёжилась, будто учительница музыки, что вынуждена битый час выслушивать урок сольфеджио от двоечника.

— Пройдёмся? — предложила она вдруг. — Недалеко. Просто не хочу стоять под этой дверью.

— Пройдёмся. Только имейте в виду: кавалер из меня нынче тихоходный.

— Вот и отлично, — серьёзно сказала она. — Ненавижу, когда меня ведут.

И пошла рядом, подстраиваясь под мой шаг, а под руку не взяла.

* * *

До края хутора я дошёл, уже заметно прихрамывая, и Виолетта без единого слова сбавила шаг. За последними плетнями начинался старый сад: десятка два яблонь с чёрными от ночи ветками. У поваленного ствола мы остановились и сели на бревно. Далеко на западе, за Волгой, глухо ворочалась канонада, и по низким облакам там ходили слабые отсветы. А здесь пахло палой листвой и остывающей землёй.

— А дома у вас кто, Виолетта? — спросил я.

— Мама и братишка. Восемь лет ему. — Она улыбнулась куда-то в темноту. — В Саратове. Знаете Саратов?

— Знаю, — сказал я. — Я сам саратовский.

Она повернулась так быстро, что из-под шали взметнулись волосы.

— Правда? С Волги?.. — И засмеялась тихо. — Надо же. Не думала, что земляка встречу. Мы у Волги и живём, от Липок два квартала. Я до войны в консерваторию пешком ходила, через старинный сад, и всю дорогу пела. Дура была счастливая.

— Липки… — Я кивнул. — Знаю. Хорошее место.

— Лучшее… А вас кто дома ждет?

— Мама, — уверенно кивнул я, вспомнив, как писал ей письмо в теплушке, следующей под Сталинград.

Вернее, не я писал, а мой предшественник, но теперь мне за него ответ держать. Письма от нее приходили, и я отвечал, как полагается настоящему сыну. Но сам даже не мог бы вспомнить, как она выглядит. А про отца и вовсе не знал, есть он или нет. Наверное, нет, раз не упоминала его мать Сотникова.

— Отца нет, — добавил я, заканчивая краткий ответ.

Виолетта подтянула шаль и посерьёзнела.

— Мой отец остался под Вязьмой. В сорок первом пропал без вести, только я уже понимаю, что это значит. Мама с тех пор хворает, сердце. Работать не может. Так что всё на мне, товарищ земляк. Это я с виду тонкая да звонкая, а я их двоих вот тяну. Всё, что получаю, почти целиком маме перевожу. Доберёмся до станции, где отделение связи есть действующее — первым делом туда. А потом гадаю и волнуюсь: дошёл перевод, не дошёл…

— Дойдёт, — сказал я. — Почта работает. Медленно, но работает.

— Ой, простите… — Она усмехнулась. — Я вам зачем это всё рассказываю? Сама не знаю… Знаете, что самое смешное? Все вокруг уверены, что на меня нельзя положиться. Тонкая, хрупкая, ветром унесёт. Куколка в платье. А на этой куколке — мама, брат и нашей полбригады, которую надо мирить и утешать. И ещё вот Аркадий со своим будущим на двоих. — Она помолчала. — Иногда хочется хотя бы пять минут никого не держать. Просто пять минут.

Я не перебивал. Тут перебивать было нельзя. А когда она договорила, то спросил в лоб:

— Он ведь вашим женихом представился?

Виолетта покачала головой.

— Перед выездом по фронтам он сделал мне предложение. Я ответила: кончится война — тогда и поговорим. Понимаете? Поговорим. А он услышал «да». И вся наша бригада услышала «да». И вот Аркадий уже перевод нам двоим выхлопотал, в Куйбышев, в тыловой коллектив: там безопасно, там до Саратова рукой подать, маме помогать удобнее… Всё за меня решил. Всё для меня — и всё за меня.

— А вы?

— А что я. — Она смотрела в тёмный сад. — Он ведь хороший, Алексей. В том-то и беда. Он маме моей продукты носил, когда я на гастролях была. С братишкой возился. А когда хороший, то всё время кажется, что ты обязана ответить добром на добро. Всей жизнью ответить. Но ведь так нельзя…

— За добро поблагодарить можно. Словами, — сказал я.

Она повернулась ко мне быстро, будто я выстрелил.

— Я ведь сама это знаю, — сказала она после паузы. — Давно знаю. Только от другого человека услышать оказалось легче.

Канонада за Волгой громыхнула и стихла. Виолетта зябко повела плечами и посмотрела на меня искоса с лукавой искрой.

— Странно с вами, Алексей. Вы всё больше молчите, а