Призрак Сталинграда 3 - Рафаэль Дамиров

дезинфекционная камера, по-солдатски — вошебойка. Туда обмундирование вшивое, оттуда прожаренное, без единого кровожадного постороннего квартиранта. Слева у входа горой лежало ещё холодное добро, справа на жердях остывало готовое, и белобрысая прачка с иглой быстренько прихватывала на нём разошедшиеся швы.

Хозяйничали тут девчата-прачки банно-прачечного отряда, с красными от щёлока руками, да госпитальная санитарка тётя Глаша, женщина широкая и громогласная.

Нас, ходячих, погнали первой партией.

— Заходи, соколы, не студи тепло! — командовала тётя Глаша в раздевалке. — Обмундирование в узел, бирку к пуговице: пойдёт в прожарку, а после девчатам в стирку, к вечеру получите сухим. Исподнее отдельно: взамен выдадим чистое из обменного фонда, энто ждать не надо. А сверху, пока ваше сохнет, оденем из того же фонда, что найдётся: кому халат байковый, кому гимнастёрку с чужого плеча, чай не на танцы собираетесь.

У дверей санитар каждому заглядывал за ворот и пробегал пальцами по швам рубахи: не завелись ли питомцы.

Я разделся, сдал своё добро по бирке и получил у давешней немолодой сестры полосу клеёнки: повязку на бедре велено было перекрыть наглухо. «Не мочить, не тереть, не геройствовать», — отчеканила она. И добавила вслед:

— После бани ко мне. Сухая повязка, мокрая, всё равно покажешь.

Заминка вышла с Гришкой. Он стоял у лавки в штанах, прижимал перевязанную руку к груди и мялся, багровея ушами и зыркая на прачек и санитарок.

— Ты чего застрял, герой? — Тётя Глаша упёрла руки в бока. — Подсобить?

— Я… это… сам я, тёть Глаш…

— Сам он. Одной-то рукой? До вечера будешь ковыряться, пар весь выпустишь. — Она шагнула к нему и взялась за пуговицы. — Ну-ка, не жмись!

— Тёть Глаш!.. — пискнул Гришка отчаянно.

— Ой, да чего я там не видела! — громыхнула Глаша на всю раздевалку. — Скидай портки, соколик, не зажимайся, как кисейная барышня!

По раздевалке прокатился такой хохот, что за перегородкой звякнули шайки. Петрович давился в кулак, кто-то стонал от смеха, держась за перевязанный бок, и даже строгий санитар у дверей отвернулся, подозрительно быстро пряча взгляд.

— Гришань, — просипел Петрович, утирая глаза, — ты не тушуйся! Тут дело житейское: в бане, брат, все равны. Голышом ни званий, ни наград не видать.

В мыльне было тепло и сыро, но без настоящего банного жару: раненым парилки не положено, и доктор запретил поддавать, а воду велел разводить до тёплой. Выдавали по шайке горячей да по шайке холодной на брата, разводи как хочешь, третья, считай, по блату. Обмылок хозяйственного приходился на троих: он щипал глаза и пах так, будто им до нас мыли конюшню, но после недель окопов казался почти душистой ромашкой.

И всё равно это была баня. Настоящая, с висящим в воздухе тонким парком, с плеском и гулом голосов.

Мылись кто как мог. Я орудовал сидя на лавке, вытянув укутанную клеёнкой ногу, словно подагрический барин. Гришку определили на соседнюю лавку, и тётя Глаша, засучив рукава, тёрла ему спину мочалкой так, что тот только покряхтывал и жмурился, пунцовый от макушки до лопаток.

— Терпи, соколик, — приговаривала она. — Грязь не сало, потёр, и отстала.

— Тёть Глаш, да я уже чистый…

— Чистый он. А это что? — Мочалка припечатала между лопаток. — Это у тебя что, загар сталинградский? Сиди смирно.

— Эх, — мечтательно сказал Петрович из клубов пара, — сейчас бы веничек берёзовый. Да поддать. Да кваску потом.

Он причмокнул губами.

— Размечтался, — отозвались с дальней лавки. — Тебе поддашь, у тебя осколки в заднице заржавеют. Ха-ха!

Кто-то в дальнем углу, отфыркиваясь под ковшом, затянул песню про долины и про взгорья. Подхватили вразнобой, кто в лес, кто по дрова, но с чувством: в бане, известное дело, петь умеют все.

Я намыливал голову во второй раз, будто впрок хотел намыться, и чувствовал, как вместе с серой мыльной водой с меня стекает гарь, копоть, окопная глина, чужая и своя кровь. Стекает и уходит в щели между досками. А я будто заново рождаюсь…

После мойки нас ждало чистое бельё из подменного фонда: бязевые рубахи и кальсоны, латаные-перелатаные, пахнущие щёлоком и горячим полотном. Поверх выдали госпитальные халаты, серые, байковые, на завязках: обмундирование наше тем часом уехало в тачке от вошебойки к прачечным корытам.

— Ну чисто курорт, — оценил Петрович, запахивая халат. — Санатория. Только нарзану не хватает.

В предбаннике мы с Гришкой сидели рядом, распаренные, красные, в чистом, и молчали. Говорить ничего не хотелось. Хотелось просто сидеть, дышать и жить.

— Ну что, стрелок, — сказал я, наконец. — Теперь тебя хоть в строй, хоть под венец.

— Под венец страшнее, — серьёзно ответил Гришка.

Петрович одобрительно хмыкнул, а с соседней лавки заметили:

— Грамотный боец. Опасность понимает.

— Следующая партия! — загремела снаружи тётя Глаша. — Заходи, соколы, не студи пар!

За стеной плескала вода в шайках. От прачечной несло щёлоком и резкой химической вонью: там пропитывали белье от вшей. А поверх всего плыл по хутору тёплый мыльный пар, запах гарнизонной бани.

Уже под вечер по палаткам разнесли обмундирование: выстиранное, высушенное у прачечных печей, ещё тёплое. Я развернул свою гимнастёрку и замер: на локте, где ещё с оврага светилась дыра, была аккуратная штопка, стежок к стежку. Успели починить даже. Наверное, та белобрысая, с иглой. Я бережно разгладил штопку ладонью. Вот спасибо тебе за труд!..

* * *

После бани весь состав выздоравливающих ждала вторая процедура красоты: в палатке у самой дороги развернулась полевая цирюльня. К банному дню войсковой парикмахер опоздал, добирался с оказией из армейских тылов, и вышло не по уму: сперва помылись, потом остриглись. Жаловаться на эту неувязку, впрочем, никто не стал.

Был он немолод и сух, как щепа, а вооружён ручной машинкой, которая щипала и дёргала отросшие прядки нещадно. Стриг он всех одинаково, под ёжика, и на робкие просьбы «оставить чубчик» отвечал одной фразой, отработанной, видать, за войну до блеска:

— Фасонные стрижки, товарищ боец, отменяются до Берлина. Следующий.

Очередь к нему стояла весёлая. Стриженые выходили из палатки, приглаживая голые макушки, и наперебой острили над нестриженными.

— Гришань, готовься! — веселился Петрович, сверкая свежим ежом. — Сейчас из тебя Котовского делать будут!

— Чуб жалко, — вздыхал Гришка, заранее страдая. — Я его с седьмого класса растил.

— Ничего, — утешил я. — До Берлина новый вырастет, гуще